м в надир, главными дюзами в надир, и на полную тягу! Прекрасная работа расчётчика и адекватное исполнение задания автоматикой. Если бы не я… эх, не хватало мне сейчас калькулятора, но и по приближённым я уверился: если бы я не вмешался, то, без этих моих рысканий, с выработанной до конца программой – «ОК» осуществился бы в римане секундой ближе от точки старта, а это всего… даже не 30–40 кило высота, а всего 10–20, а не мои – 70, и это выходит совершенно другая обложка для бортжурнала… и это, товарищи мои марсиане, у нас получается почти что мягкая посадка на брюхо без разделения корпусов… Я ведь читал и запомнил данные: БВС брала на ось скорость планеты по вращению, два звена аварийных бустеров выстрелила как бы впустую, а не впустую, а чтобы скорости соотнести и грузовоз развернуть… вот тут-то я и появился с пистолетом.
Ай да я. Хорошо, что не просчитал этот вариант раньше. Хан, наверное, прав – виноватых бьют, а до сих пор я не чувствовал себя виноватым. Но, выходит, Хан снова прав, и моих убил я…
Я хочу домой, наверх, в Город. Поговорить со Шкабом. С Осой. Хочу домой.
Найти им Яниса Порохова. И вернуться домой.
Я перевернулся на спину. А не так уж мне и больно. Осваиваем Космос понемножку, подумал я, пялясь в зенитную мглу, в которой воображались невесомые клубящиеся кучи разных степеней мглистости. Вдруг меня что-то ужалило в глаз. Какая-то песчинка – как раз ветерок пролетел.
– Ай! – сказал я, рывком садясь, за глаз хватаясь, но лишь попутно, а не загодя соображая, что грязные у меня руки, что делаю хуже, и вместо одной песчинки набиваю себе в глаз тысячу. С прискорбием сообщаю: борьбу за чистоту взгляда пришлось вести долгую. Вслепую я вывернул все самые укромные уголки комба и поддёвки в поисках салфетки, ну быть же того не может, чтобы не завалялось в комбе хоть использованной! а вот не завалялось. Глаз резало невыносимо, и в закрытом варианте, и в открытом, и в моргающем. С головой у себя за пазухой, потираясь глазом об относительно чистую подкладку, пережидал я катастрофу, внешнюю информацию сканируя аудио. Оставалось радоваться, что чужая планета одёрнула меня, можно сказать, нежно. Так, лёгко замусоренным ветерком погладила… Движения воздуха происходят из-за разности давлений в атмосферных локалях, вентиляторов здесь нет: шелестит – это те кусты раскачиваются… а тихий басовитый гул с тонким подвыванием вторым голосом – это сквозняк у меня под мышкой – задувает ветерок под комб. Как же тут холодно.
Резь утихла. Слёзы промыли глаз. Я выпростал голову и увидел свет. В виде сферы свет в уплотнённом до полупрозрачности воздухе несколько ниже меня в моей горизонтали. Я застыл, выключил сердце, погасил дыхание, в борьбе за зрение распоясавшиеся. Свет был костёрного цвета. Сфера его разрасталась – он приближался, от центра к грунту свет, рассечёный длинной тенью. Близкое воспоминание – щель оврага, наполненная электричеством,– выскочило, наложилось на эту тень, и образовался крест из чёрной перекладины и белой перекладины. Одно из значений креста – (…)[108].
Кто-то приближался прямиком ко мне, длинный, худой, по краям объеденный из-за спины светом – свет испускал живой огонь в фонаре с шеста через плечо длинного худого. Приближающийся был жутким силуэтом на фоне багрового круга подсвеченного влажного воздуха, почти что водяной взвеси… как вертикальный зрачок жуткого… Мерсшайр сказал бы – ужасного красного буркала. Буркало приближалось. Оно не выискивало меня – оно меня видело.
Спокойно. Надо сначала спрятаться. Очень страшно мне. Обсля, несомненно: со стороны ущелья, с огнём на палочке. «Чуют за десять километров», – а до ущелья дважды меньше. Но ведь я же, как его? – хобо новик. Уже неубедительно. Надо спрятаться. И не пытайся, поздно. Решал одну проблему, а другая за спиной стояла. Вот тебе и standby, вот тебе и робот, в курсе событий и дееспособный. В глубоко внутренне обоснованном желании увеличить расстояние между собой и приближающимся мертвецом, я ударил каблуками в грунт, выбив, наверное, порядочные ямки, и распрямил колени, толкая себя прочь – и врезал головой белому валуну в живот, – и крепкий же был живот у валуна! действительно каменный. Вот ведь удачный денёк, всё время я сегодня прав. Точно замечено строкой выше – проблема стояла за спиной, и не один миллион лет, вероятно.
Атака валуна стоила мне кратковременного выпадения сознания с последующим моментальным повышением мягкости членов до уровня их абсолютной соплистости. Я нахожусь уже внутри злого буркала, и ужасный его зрачок надо мной ломается пополам, длинная стальная прожилка вспыхивает и, ледяной искрой, пройдя без усилия комб, вонзается в мою грудь. Стропорез стандартный, никуда больше не торопясь, отмечаю я. И неторопливо же умираю. Неторопливость моя позволяет хорошо расслышать и понять слова, произносимые убийцей:
– Смердишь ты на сто кило вокруг, хобо! Как сто кило тухлятины!
Как же так, ведь я же этот… как его… хобо новик.
Вот тебе и вышел из standby. Буквально – весь вышел. Я умираю.
Нуивот.
Имеем некие пальцы. Они ощупывают некое небольшое, меньше шарика для пинг-понга, мягкое волосатое полусферическое образование, имеемое в некоем данном пространстве. Образование имеет большую влажность. Влажность имеет свою липкость. И всё это как-то со мной связано, всё это я имею. Я имею к пальцам и волосатой мягкой полусфере некое, но прямое отношение. Я двигаю пальцами – и чувствую боль в полусфере. Это я ощупываю свою затылок. Который имею. А он меня.
А это что мы имеем ощупывать? Какая знакомая штука: рукоять стропореза. Торчит у меня посредине груди. (…)[109] моя!
«Нож не трогай», – говорит Хич-Хайк. Я стремлюсь иметь его в поле зрения. Нахожу. Имею, вижу, как бы через чистое, но омываемое неспешными струями воды стекло. Хайк в шортах и распашонке – той самой его единственной паре, имеемой им в ходе его бенганнствования… Со словом «иметь» пора что-то решать, иметь его как-то. А в общем, Хайк выглядит отлично. Стоит свободно руки в бёдра – внутри островерхой арки.
«Хайк?»
«Не трогай, тебе говорят, нож! – повторяет Хайк. – Руку убери с ножа! Вот так. Привет, Марк!»
«Привет, Хайк, – отвечаю я, мне всё ясно, сделать ничего нельзя, жаль, только жаль, что я был убит не мушкетёром, а мертвецом. А голова моя у меня на плечах (шишка свидетельствует), и, значит, ничем от мертвеца я теперь не отличаюсь, а Хайка послали, вероятно, помочь мне перенести ужасную правду, поддержать меня в тяжёлую минуту. Не соображу только, хорошо это или плохо – что голова при мне. Может ли мертвец (согласен, ещё совсем свежий) сам себе отрезать голову? Сам себя похоронить? Бред – говорите вы? Перед смертью организм вбрасывает в мозг шоковую порцию адреналина, анестезируя его, не давая погибающему сойти от боли и страха с ума. Все мы умираем в здравом уме – под защитой своеобразного наркаута. Видимо, смысл в этом есть. То есть хочется верить, что смысл вообще хоть в чём-нибудь есть. Или был. Или будет».
Хорошая мина при плохой игре делается так.
«Ну что, Хайк, я умер, что ли?» – спрашиваю я весело. Блю-э… бля бу… блюду стиль.
«Ты давно уже умер, Марк. Щ-11 тебя убила тогда, на пороге моей бутылочки».
«Я подозревал», – я стараюсь, чтобы прозвучало глубокомысленно, с оттенком небрежности.
«Ничего ты не подозревал, – говорит Хайк раздражённо. – Даром я, что ли, тогда с тобой возился? Подозревал он. Полсебя на тебя потратил, а Рину и Ксаву – целиком».
Значит, такое дело тут, реябта. Все вы спали, почти все вы – хоть раз в жизни видели сон. Выносимые иногда обо сне воспоминания вас, если вы человек серьёзный и положительный, заставляли испытывать примерное, немного ностальгическое недоумение. И – сожаление. Законы сна универсальны и дружественны чрезвычайно. Нет, кошмары есть, и вас едят, я не об этом, когда говорю о дружественности. С точки зрения бодрствующего, сны наполнены нелепостями и несуразностями, – но как же глубоко внутренне они обоснованы, и образом очевиднейшим! – когда вы спали. Вы летали – и удивляло вас, что ваши ночные шлёпанцы вам жмут, словно новые ботинки, – но в самом полёте-то ничего удивительного, летим, всё нормально, всё ясно, подумаешь; все летают.
Я совершенно понимал слова Хайка. Они меня не удивляли. И нож у меня в груди неудобен, но неудивителен. Я сижу, спиной чувствую клятый валун, которого здесь, на устеленном этаким туманцем десяти сантиметров от полу полу, набранном из мраморных плит, – нет. Неудивительно. Мраморный пол на ощупь под туманцем – мокрая холодная земля. Разумеется. Мраморный пол и туманец принадлежат неудивительному коридору, уходящему в точку. Коридор имеет профиль многократно увеличенной арки, оправляющей Хич-Хайка. Своды коридора остро смыкаются в чудовищной, зенитной вышине. Хич-Хайкова арка не одинока. Их тысячи на протяжении коридора. Сам коридор и состоит из тысяч островерхих арок в тысячу ярусов. Совершенно неудобописуемо – но выглядит всё вполне устойчиво, удобно для зрения, мозгом переворачивается без труда и несбойно, – словом, коридор имел свои логику, историю и предназначение и не удивлял. Построено всё из мрамора. Чистый белый мрамор, немного больничный. Но нестерильный, живой, как огонь в фонаре обсли, только цвета не костёрного. Спим, словом, космачи. Туманчик на полу светится… но основной свет – от мрамора. Пахнет тоже мрамором. Откуда я знаю, как пахнет мрамор? Спим, космачи, спим: всё знаем.
«Осмотрелся», – утверждает Хич-Хайк.
«Осмотрелся. Пусть будет… Стало быть, ты меня тогда оживил», – утверждаю я в ответ.
«Воскресил, Марк. Вот точное слово».
«Так ты у меня, Хайк, типа бога?»
«Не богохульствуй, Марк. Бог – это очень серьёзное слово. Пореже с ним. Да и ни при чём оно тут. В нашей миссии Бог не участвует».
«ОК, Хайк, тебе видней. Тут ты серьёз, а я девственник. Теперь что – по этому коридору мне, и не бояться света?»