– Нет, мне помочиться… – сказал я. – Я ел давно. – Я больше понимал его по его интонациям. У него был выразительный голос.
– Хорошо. Обувайся. И не сочти за жадность – есть тебе действительно нельзя. Пока грудь, как бы, не зарастёт побольше. Два дня. Запомни!
И он помрачнел. Пока я распутывался, попадал носками в ботинки, вставал, с трудом ловя вертикаль, он и помрачнел. И больше не шутил.
На вид ему тысячи лет не было. По меркам космача он, конечно, был стар, но за прошедшие сутки я успел насмотреться на стариков Рукинштейна и Мерсшайра, так что по изношенности кожи на лице, по каким-то ещё, ещё неотчётливо осознаваемым мной, признакам – Янис Порохов был где-то старше первого и моложе второго. Пока шутил и улыбался. А помрачнев разом стал старше, опередив и Мерсшайра…
В Космосе мы все из одной пробирки, отличия считает и разбрасывает вычислительная станция секвенсора. Я не раз слышал от старших, что как будто земляне нас между собой почти не различают. Не знаю. Если говорить о росте, то – правда: 172–170 у нас рост; но верно и обратное: когда стоял я над хорошо ухоженным унитазом в клубном гальюне (со штатно работающей сантехникой) и пытался вспомнить лицо моего гостеприимного хозяина, всего несколько секунд назад виденное, то собиралось передо мной нечто среднее из лиц Мерса, Бори-Бля, Хана, Порохова и актёров из земных фильмов. Когда я вышел из туалета, сложившийся образ настолько окреп, что Янис Порохов, встретивший меня посередине клуба, показался мне незнакомцем. Да, Янис Порохов несомненно был землянином, и да, несомненно земляне были для нас, космачей, одинаковы в своей разности… Но я всё равно спросил его:
– Янис, вы из экипажа Марты Кигориу?
Он сразу кивнул, – но не на мой вопрос, а тому, что этого-то вопроса он и ждал, и дождался.
– Нет, парень Байно, – он ответил. – Я настолько не из экипажа Марты Кигориу, что мало того, что неотчётливо знаю, кто такая Марта Кигориу, так я вообще, как бы, ни из чьего экипажа, парень.
– Вы землянин, – сказал я.
– Да, я же говорил. – Он кивнул. – Я родился на Земле, в Москве, в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. И жил там, можно сказать, долго – до одна тысяча девятьсот девяносто шестого года. Ты сядь. Сядь, парень, на этот вот деревянный ящик. – Я оглянулся и сел на «этот» лакированный деревянный ящик. – Но очень давно я родился, – продолжал Янис Порохов, – очень много собственных лет назад. – Вот тут была усмешка. Последняя усмешка Судьи Яниса Порохова, которую я видел. – Очень много назад. Так что я вряд ли очень уж, как бы, землянин. Так… – Он показал пальцами когтистые «кавычки». – Немного.
– Видите ли, товарищ… – начал я.
– Как ты сказал?! – перебил он. – Как ты сказал?!
Я смешался.
– Ты сказал, – сказал он утвердительно. – Не я. Ты сказал: товарищ. О господи. Не я, не он, не они, не оне. Сказал ты. – Он откашлялся в кулак. У него блестели глаза. Он оскалился. У него были неровные, нездорового цвета зубы. – Ладно, Байно, парень. Ты сказал, и ты очень, как бы, хорошо сказал. Это – Рубикон, Рубик-джян…
– Не понимаю вас, – предупредил я.
– Это-то как раз понятно, – сказал он. – Но непонимание не оправдывает. – Он втянул сквозь зубы воздух и знакомо выругался. – Бля, три тысячи лет не могу отвыкнуть от этого дерьма. Слишком я стар для него: не отвыкнуть… Не понимаешь меня? А придётся. Знаешь почему? Потому что: «Дело сделано, сказал Чёрный Пёс».
– Стивенсон, – сказал я и засмеялся.
– А чему ты радуешься? – спросил он. – Разумеется, Стивенсон. Он же Роберт Льюис. Я всё помню. Никак, твою мать, не забуду… Ты не понимаешь меня, Байно, как Кельвин не понимал Снаута. Но, Байно, боюсь, с тобой будет так же, как с Кельвином. Потому что дело сделано, карты сданы, тронуто – хожено.
Повторяю, он больше не улыбался, не усмехался, – скалился нерадостно. Ему было муторно. И я чувствовал, что ему муторно оттого, что он испытывает какое-то огромное облегчение. Обрадован, свалив с больной головы на здоровую. Как я был прав! Первое ощущение – как первая любовь, всегда верна. Это цитата.
Итак, он сказал:
– Боюсь, с тобой будет как с Кельвином…
– Как? – спросил я, обмерев. Я читал. Все в Космосе читали.
– Ну, Кельвин понял Снаута в конце концов, – объяснил он.
– Я читал Станислава Лема, – сказал я.
– Ну вот видишь, как замечательно. Значит, мне с тобой будет легче, чем было Снауту с Кельвином. – Он помолчал. – Слова. Сло-ва, – сказал он. – В словах всё дело. Делают дело слова. Дело есть слова. Понимаешь, Марк Байно, я долго… я о-о-очень долго провёл в местах, где к словам относятся правильно. Не так, как на Земле. Не так, как люди относятся. Сказано и сделано там, в тех местах, – синонимы. Вот ты сказал – «товарищ», и дело было сделано. Как теперь ни крутись, как теперь ни старайся, ничего назад уже не вернёшь. – Он сморщился, взял себя за нос. – Скажи друг и войдёшь… – пробормотал он гнусаво.
– А это откуда? – спросил я. Мои чувства возвращались ко мне. Меня начинал увлекать разговор на цитатах. И про слова было интересно, и совсем недавно от кого-то очень знакомого я слышал нечто похожее – про слова…
– Толкиен. Писатель Толкиен. Джон Роналд, что характерно, Руэл Толкиен. Некоторые произносили как Толкин. Не знаю, как верно… и стоит ли чего-нибудь вообще этот нюанс. – Он оборвал себя. – Неважно. Ничего он не стоит. Извини, я, как бы, перебил тебя. Ты там начал спрашивать.
Я не сразу вспомнил.
– Как вы могли оказаться здесь? Вы ведь не с «Флааса»?
Он снова кивнул своей проницательности – если это была проницательность.
– Долгая история, – сказал он с удовольствием. – Очень, Марк. Долгая-предолгая. Я никак не успею тебе её рассказать в подробностях. Да и не хочу. Но коротко: я обещал. Я обещал побыть здесь. Обещал хорошему человеку. И я здесь был – и много дольше, чем должен был. У обещания был срок, тысяча лет, и она тысячу лет назад кончилась… но уж очень хорошему человеку я дал слово. Закрой рот, парень, и сделай то лицо обратно: у тебя неплохо получалась невозмутимость бывалого космического волка Язона дин Альта. Особенно если учитывать, что тебя отравили. Ах да, я, конечно, не с «Форварда», – добавил он.
Уж не знаю, чья и как там у меня до сих пор получалась невозмутимость, но рот я закрыл: он действительно был у меня разинут на полную, раззявлен.
– Но почему же ты не протестуешь? – спросил он. – Ведь я же не на тот вопрос тебе ответил?
Как мне было понять его? Я не понимал его – я его не понимал… Но я был молод тогда, не следует смеяться надо мной.
– Я тебе сказал, почему я тут,– объяснил он (объяснил! эченный вирусом в колбе растатарах квадратным в круглое Янис Порохов! объяснил!) – А ты спросил: откуда я тут. А я вывернулся. Ну и что ты мне на это предъявишь? Какие будут ваши доказательства?
– Тайм-аут, Янис, – попросил я.
Он должен был хотя бы усмехнуться! Но он не усмехнулся.
– ОК, – сказал он так, как будто был одним из наших, да ещё и передразнил меня: вытянул губы трубочкой, сделал брови домиками и похлопал глазами. – Тайм-аут. Ты помолчишь. А я поговорю. Садись поудобнее, чаю ещё налить? Что, тебе никак не удобно? Ну, тогда хоть чаю.
В общем, так, Марк мой Байно. Две тысячи лет я, по просьбе одного хорошего человека, сижу здесь и, как бы, храню некоторые вещи. Человек просил меня хранить их тысячу лет. Прошло две. Я давно мог бы в любой момент этой второй тысячи лет уйти, куда мне хочется, но вещи пришлось бы оставить, потому что очень неуклюже мы договорились – пьяны были. И – подбирай вещи, кто угодно. Тем более желающих – целая очередь. А, как бы, нельзя. И человек был хороший – и вещи замечательные. Не спрашивай меня – где тот человек… Я не знаю. Важно, что тут его нет. Но больше ждать его у меня сил нет. Ещё чуть-чуть, и я бы либо подох, либо спятил бы окончательно. Но сейчас ты видишь перед собой не труп и не сумасшедшего… – Он покусал огромную нижнюю губу. – Ч-чёрт, парень! Мне очень неловко, поверь, но я обязан быть с тобой честным, да и не хочу врать. Помнишь, Штирлиц говорил про Плейшнера: а почему я должен его жалеть? Ведь это его страна?.. Не помнишь? О’кей, не помнишь – так поймёшь. Я тебя создал, хобо. Привёл тебя ко мне на Запрещённую планету. Чтобы ты нашёл меня. Пока я человек, не мертвец и не псих. Пока мы оба, ты и я, – люди, и следовательно, имеем право заключить новую сделку. Не спьяну. Такие дела, Марк.
Он уставился на меня. Я бы сказал – выжидательно.
– Вы читали Грина? – спросил я.
– Нет, никогда, – сказал он, удивившись. – Александра Грина? Никогда. Смотрел, естественно, кино про Вертинскую с парусами. Чепуха какая-то. Никогда, как бы, не тянуло. При чём тут Грин-то?
Вот только теперь, именем всех имён бога, удивился я. Наконец-то я удивился…
…
пауза
сценарий 3: пауза
продолжение —?
выход —?
продолжение – break
Put-out (attmpt 1)
Поставив свою самому-себе-повесть на паузу, Аб снимает очки и обнаруживает себя в позе эмбриона под потолком плащ-палатки. Тяга прекратилась уже давно, где-то в районе Семнадцатой главы – когда подошло время реанимации Блэк-Блэка, для обеспечения её. А подалась – в районе главы Пятой. Эволюции «Чайковского» планировал Аб самолично, один из его внутренних таймеров показывал, что к очередной из них надо будет как следует приготовиться через часок, момент предстоит долгий и тяжёлый. Аб осторожно, с ладони, отталкивает от себя упругий потолок, закрепляет на полу «персонал» и очки, и выбирается из палатки, оставив её открытой. «Семь – шестьдесят девятая» уже и пар стравила, но Блэк-Блэк, пристёгнутый на выдвинутом в отсек «топчане», ещё не очнулся. Аб осматривает контрольную панель «семь – шестьдесят девятой». Живёт мой мистер Хендс, дышит. Аб оттягивает старшине веко, маневрируя головой, чтобы свет не застить, всматривается Глаз мистера Хендса пронзительно-голубой, на свет реагирует штатно. ОК. Кожа т