ёплая, влажная. Всё нормально. Аб оставляет старшину. Очнётся сам. Здоровье Блэк-Блэка даже роботам ГРОА внушало трепет. А вот сам-то ты как, хобо? Аб плывёт к своему кресту, запускает руку в разрыв РСМ-ткани и притрагивается к прохладному дереву. Ему хочется обнять крест, прижаться щекой и побыть так, но это было бы чревоугодием и грозит потерей времени: Блэк-Блэк не решился бы его разбудить, и очень легко в небытии провести бы мог Аб хоть сутки, хоть год, и дольше…
Медленные острые токи впитываются в ладонь. Голова становится ясной. Да, он не зря мучил себя и «персонал», записывая свой «мемуар». Идея правильная. Спасибо, Мегасопелл, спасибо, лучший враг. Мучения письма – а это были именно мучения, хуже асфиксии, – себя совершенно оправдали, хоть последние сутки предстарта ляпал он в такту сплошную получушь, прыгая от нелишнего воспоминания к воспоминанию бесполезному, а уж все эти сопли с «мечами», с молитвами… «младой всегда восторжен», как говорится… Но даром не пропало, нет, не пропало: теперь можно точно сказать, где он воскрес по-настоящему – глава 9. Старичина Макарова, сошедшая в центр ЕН-5355 и нашедшая там призраков и призраков их… Теперь он помнит, как сладко мучился над «девяткой», – как вчера сотню парсек назад в тяжёлом приступе изнасилования злой музой под присмотром Мнемозины вкодировывая в текст мантру-код… и помнит он теперь, что, завершив её, испытал очередное, крайнее к моменту «тогда» чувство «преодоления реальности». И как, закончив период, без колебаний подвесил к «девятой» экшен «удалять после чтения» – чтобы поверить стопарсековым пунктиром это чувство, в проверке в общем-то не нуждающееся: опыт загробной жизни хобо Аба свидетельствовал тому уже весьма внятно… но сто парсек есть сто парсек, беспримерный пунктир, и на пунктире космачи не шутят хоть он будь внутрисистемным… И вот. И вот: да, пожалуй, проверки можно больше не устраивать никогда, смириться со своим гением, записать в бэкграунд: я умею предсказывать будущее, и всё тут. Я – Судья.
(Не торопись, Судья. Никуда. Так говорил Янис Порохов.)
– Капитан, сэр… – слышит Аб и откликается, отняв ладонь от креста:
– Приветствую вас, мистер Хендс! Как вы себя?..
– Я себя – чувствую, – отвечает Блэк-Блэк, с прилежностью выговорив все слова.
– Вода, сигареты? – спрашивает Аб, поправляя на кресте РСМ.
– Нет, сэр, я разберусь… – Блэк-Блэк сильно кашляет. – Спасибо, сэр. Дайте мне пару минут.
– Конечно, – говорит Аб. – Даю вам полчаса. Думаю, вашему мозгу и эта реанимация нипочём, хобо. Освоитесь, реанимируйте нашего Мегасопелла и доложите мне. Я буду в плащ-палатке. И выпейте спиртного: к сожалению, скоро нам предстоит неприятное.
– Да, сэр.
Аб оборачивает себя. Голый, опутанный световодами, трубками катетеров и обрывками пластыря, Блэк-Блэк висит на поручне на станине «топчана», пытаясь висеть по стойке «смирно». Белки его глаз, всего минуту назад белые, заплыли кровью. Аб толкается к нему и жмёт ему руку. От Блэк-Блэка остро пахнет – едкий, кислотный запах, как от того безымянного коня… Оп-са, любопытно, думает Аб, а ведь несчастный коник ведь так и остался на Эдеме, выжил ли он? Пасётся сейчас там – одинокий несчастный конь, среди развалин старых городов… жуёт инопланетную траву, удобряет инопланетный грунт. И некому освободить его от седла и строп упряжи…
– Со мной всё в порядке, сэр! – говорит Блэк-Блэк, и сказать бодро – удаётся ему.
– И с ним, надеюсь… – говорит Аб, продолжая думать о коне.
– Сэр?..
– Помните, мистер Хендс, того коня? последнего? – спрашивает Аб, сознавая, что вопрос ненужный, неуютный, напрягающий. Блэк-Блэк и напрягается. Он помнит.
– Неотчётливо, капитан, – отвечает осторожно. Не бойся, старшина, не будет продолжения… Да, негр-еврей великолепно перенёс наркосон. Реакции моментальные. Кровоизлияний только много… Глаза, ногти… Ничего не поделаешь – второй длинный наркосон в жизни у нашего старшины. Потрясающая физика. Да и лирика.
– Ну и неважно, Хендс. Приводите себя в порядок, реанимируйте Мегасопелла. Когда он очнётся – позовите меня, я помогу его включить… – Аб медлит. – Знаете, Хендс, советую вам снова залечь в «кормушку» и заказать полный тест. Кровоизлияний многовато. Давайте-ка я дам вам целый час. Через час длинная тяга на единицу, разгон к подъёму. «Кормушка» вас немного подправит за час. И спиртику, спиртику, Хендс!
– Да… возможно, сэр, вы правы.
– Подлечитесь – и далее по плану. Действуйте.
Аб возвращается к мемуару. Полными глотками напивается воды, жуёт галету. Прочесть мемуар целиком, разумеется, некогда. Аб вызывает статистику: от того места, где сообщение о реанимации Блэк-Блэка прервало «сценарий 3», до конца Пятой части остаётся ещё три полных главы, более семидесяти пяти тысяч знаков. Пятую часть он додиктовывал в уже почти бессознательном состоянии, сомнамбулически блуждая в своём словаре, сузившемся от недосыпа и нервного истощения до сотни навязчиво повторяющихся слов… К Пятой части Аб загнал себя, словно лошадь, лошадиными дозами спорамина и большой громкостью Большой Музыки, специально, сознательно. Проживать заново проклЯтое и прОклятое седьмое сентября полной душой, в здравом уме, с ясной памятью – значит их снова надолго лишиться… Кстати! А что я тогда вынес в Приложения к Пятой? Ну-ка. Начало одной из рукописей Судьи Светковского! Да, я был совершенно невменяем. Ведь пальцами копировал! Аб поверх «персонала» смотрит на закрытый сундук. С-собственность Императора… Хрен тебе, Император ты или там кто.
Пятую часть, Первую книгу я закончил 22 числа. Шесть с половиной суток кошмара! Выключился на сутки… нет, меньше – спал двадцать часов. До старта оставалось двое с половиной… да, пришлось поспешить. 24 утром принялся за «Три половины» и закончил его вечером 25! хорошо же я выспался. Проснулся истым профессиональным писателем. Чем у меня всё кончилось? Я не успевал. Задержал я старт, что ли? Аб закуривает, смеясь. Маньяк. Скорострел. Быстродум. Мало что мертвец в третьей степени, так ещё и маньяк-мемуарист. Мою бы страсть да в полезных целях – Галактику бы освоил в одно поколение.
Он решил дочитать «Времена Смерти» до конца. Исключительно, в общем-то, по старой пилотской потребности непокидания поста до полной остановки тайма миссии. Цель уже достигнута – капитан Хобо Аб воскрес, а не Марк Байно, но надо закончить, хотя бы в лайт-режиме. Сколько там осталось и чего? Аб отключил автоскроллинг, заглянул в дайджест по оставшимся трём главам и присвистнул. Больше сотни гиперссылок в главе 29-й, за пятьдесят – в 30-й!.. крепкая работа психа-профессионала. Нет уж, как вырезают кадыки реябтам, я смотреть больше не собираюсь… И пьяные откровения Романова слушать… Аб упростил сценарий до «txt-only» и ткнул концом мундштука в заголовок: «Глава 28».
…
…
…Глава 28 Без названия (в трёх частях)
1. Time-out
«Ты помолчишь, а я поговорю», – сказал Янис Порохов? Ха! Не было так! Потому что я взорвался.
…Удивление сработало как пиропатрон. Янису Порохову пришлось сидеть, а говорил я. Не буду прятать греха! орал я, а не говорил. Ого, как, оказывается, мне к горлу подступило! Когда я начал, Янис Порохов даже отшатнулся. Но мне было плевать на его эмоции. Царапало где-то край сознания, что похожу на Мерсшайра в истерике… О, горек стандарт исповедника! Всего лишь дважды я вкусил от него – Шкабу поспособствовал год назад, да вот днём Мерсшайр меня поимел, – и насытился я навсегда. Хватит с меня. Получите теперь вы. По клубу ходили сквозняки, вызванные моим обильным жестикулированием, редкие длинные волосы Яниса Порохова шевелились от них, и тени пробегали по его лицу. Но он не улыбался, а я потрясал перед ним кулаками и орал. Чай пошёл впрок – брызги из меня летели. Теперь-то ясно, что Порохову-то на мои эмоции было плевать с колокольни, стократ длинней моей вышечки. Запомнилось ещё, что, начиная с какого-то момента, когда ему, вероятно, стало искренне скучно, да и время поджало, – он принялся меня передразнивать: каждая моя вопросительная фраза приветствовалась глубоким кивком, начинавшимся при первом слове и кончавшимся на последнем; фразы обличительные отгонялись прочь покачиванием головы вправо-влево; восклицательные знаки, в моей истерике естественно-преобладающие, сбивались с курса щелчком указательного пальца… и летели мои восклики, минуя Яниса Порохова, рикошетили от стен и, некоторые, возвращались ко мне, испустившему их, и били меня по лбу… Но, как и Мерсшайр, я был неостановим.
Известное истерическое состояние. Всё вокруг так долго шло нескладно, само собой, своецельно, но по мне… так долго моя личность и моё мнение стояли в игноре по умолчанию… так долго мои реакции и мои эмоции не интересовали никого и болезненно (для меня) диссонировали с событиями в такой запредельной мере, что я сам их, реакции и эмоции, и гасил, держа себя на обрыве в рективность… Мне хамили, меня били, меня использовали, мной помыкали, меня катали на лошади, меня убивали… И вот наконец кто-то допустил меня до собеседования, до общения… вот и рвануло меня, как агрегатный отсек исторического «Одиссея», только не кислородом, а забродившими жидкими каловыми массами… Нет, реябта, не излечила меня моя тихая матерная истерика, исполненная для безжалостного невидимого неба Четвёрки-Эдема, мне требовалась истерика горячая, фокусированная, со зрителем, публичная. Ужасно. Исповедники – настоящие герои космических буден, ибо им приходится во всяком произвольно берущемся девственнике видеть лицо значительное, с душой и порядком в ней… Не раз и не два Шкаб поминал при мне старинное проклятье, принятое исповедниками для внутрикланового употребления: «(…)[112] ты унитаз, коллега!»
…Вот я, Марк Байно, и я совершенно не собираюсь верить ни единому слову Яниса Порохова. Может быть, он считает, что я и в имя его поверю? Никаких Янов Пороховых в экипаже Кигориу не водилось. Я бы узнал имя. И нечего тут разыгрывать из себя гнора. Александра Грина он не читал, видите ли! Выжил, тронулся немного – так что ж в этом стыдного? Зачем мне тут голову-то морочить? Тысячу лет он тут сидит. Меня ждёт. Две тысячи лет? Долго ждать пришлось. Часы встали? А солнышко тебе – не часы? Ну, гнор, чего молчите-то? Листочек выронили?
…Вот я, Марк Байно, и всё враньё вы мне тут плетёте в виде цитат. Всё враньё, тем более зловредное, нетоварищеское и эченное, что это у вас выходит такое враньё, такое несусветное, фантастическое, что ни доказать творящуюся ложь, ни опровергнуть её не хватит фантазии ни у кого на Трассе и вообще в Космосе, сколько его, Космоса, ни есть на божьем свете!..
…Вот я, Марк Байно, и скажите пожалуйста, Грина он не читал! А цитата? Что, за цитату отвечать Александр Грин должен? Гнор, не читавший Грина!..
…Вот я, Марк Байно, и я…
– Дался тебе этот Александр Грин, парень, – перебил меня Янис Порохов. – Не понимаю, какие такие глубокие твои религиозные чувства я, как бы, оскорбил… Ислам, как бы, у вас на Трассе такой, что ли?
– Так вы же его цитируете! – заорал я. – «Вы могли найти человека, труп или сумасшедшего! Я не труп и не сумасшедший!»
– А! – сказал Порохов. Но не засмеялся. – Парень, я это сам придумал.
– Вы лжец! – объявил я. – Отвечайте, где Кигориу и её люди?
Здесь Янис Порохов и счёл моё выступление состоявшимся до конца. И прервал меня. Справедливости ради: у меня уже давно темно кровило в глазах, заглатываемый воздух я тратил на крик до молекулы, и уже сам считал, что пора, пора ко мне прилететь откуда-нибудь доброй товарищеской затрещине… Она и прилетела. Да так быстро! Я не заметил никаких приготовлений. Бац. Левая сторона лица у меня зажглась, что-то сзади подсекло меня под колени, и пол-решётка добавил по мне дважды: по спине и по затылку. Я лежал навзничь, молчал, мои ноги покоились на сундуке, через который я и свалился.
– Прости, но я не лжец, – сказал Янис Порохов, появляясь в вышине надо мной.
– Недоказуемо! – возразил я по инерции.
– Доказуемо, – сказал он. – Этим сейчас и займёмся. Если ты, разумеется, заткнёшься и начнёшь слушать. Ты не ушибся?
Ответить я не сумел.
– Ты должен сказать: меня ушибли, это было, – сказал он назидательно. – Ладно, парень. На хрен мне твои истерики. Но не справлюсь я с тобой, мне не дуэль нужна, а переговоры. Мне нужны союзники. Кто-то знакомый тебе. Кротик отдыхает, он снова на тебя потратился (а ты и не помнишь!), но вот ваш десантник Нюмуцце, надеюсь, тебя обрадует и успокоит. Я схожу за ним. Полежи, подожди меня. Впрочем, можешь и сесть… Но не убегай. Тебя догонят.
– Ейбо?! – переспросил я, мигом забывая обо всём остальном. Десант выжил?! Мне сразу стало легче, мои невзгоды поблёкли. Я приподнялся на локтях. – Ейбо Нюмуцце?! Он живой?! А Метелица?
– Увидишь… Мы даже не так сделаем. Ты меня раздражил, парень. Наверное, это к лучшему. Не буду тебе ничего объяснять. Хватит с меня иных миров – даже в виде, как бы, нереальностей. Сам потом прочтёшь – литература,– он не усмехнулся, – имеется. А я… А мне пора моё участие в этой истории прекращать. Сделаем так. Нам нужны с тобой два свидетеля, и Кротик не подходит: он часть сделки, и он уже не участвует, он исполнил своё, ему пора на его Землю. Ейбо ваш – подойдёт… И славно, что эти ребята, марсиане, послали за тобой шпионить этого негрилу…
– Кого-кого? – спросил я.
– А я не знаю, как его зовут. Негритос такой огромный – шпионил за тобой… Приведу-ка я его тоже…
2. Сила духов
…
txt screened
введите код
…
put-out (attmpt 2)
– Оп-са!
Аб удивился, поиграл кнопками. Четыре скрытых экрана подряд. Аб наморщил лоб. Да-да, что-то такое я тогда придумал… Он включил отображение служебного текста. А, ну да. «Re-mark. Код доступа к закрытой 28 Главы части 2 „Сила духов“ – количество знаков главы 8 части 2 книги 2 „Три половины“». Ага, это я на всякий случай тогда сделал. Помню-помню. Если, значит, меня «Туча на солнце» не воскресит. Ну что ж, правильно, хобо, запас карман не тянет. Но я и воскрес, и не тянет меня сейчас через две с половиной задницы открывать авторизованный протокол, как сваливают дерьмо с больной головы на мою почти ещё здоровую… при свидетельстве сли Ейбо и марсианина Блэк-Блэка…
Такое и так не забудешь. А уж как несло по клубу смертной вонью от старины Хендса! Почти как сегодня. Ну, ладно.
Аб проверил, не вернулись ли самовзводом в актив гиперссылки на видео– и аудиофайлы в крайних главах «Времён Смерти», и начал просматривать «Переговорный процессор». Аб был благодарнейшим читателем своего мемуара! Запах снега он почувствовал мгновенно, едва открыв первый экран главы. Навалило за ту ночь – выбелило весь Эдем…
«А на небе не было ни тучки. Мы вышли на „веранду“ ЭТАЦ – Порохов, я, Хич-Хайк и Ейбо. Молчали. Смотрели на снег. На следы Блэк-Блэка – его отпустили час назад. Между следами было расстояние метра по полтора – бежал марсианин сломя свою лысую голову… Надо было прощаться. Мне не хотелось прощаться с Пороховым, а с Хайком я обнялся в клубе, десятью минутами раньше, сильно стукнувшись лбом о шлем трансляторного устройства, надетый на него… Но Порохов протянул мне руку. И я пожал её… Мы не разговаривали. А, нет, разговаривали. Ейбо проговорил: „Там это… Судья, слышь? Там Лодия моя… Найди крайнюю минутку. Сожги её, что ли…“ И Порохов кивнул и ответил: „Конечно, десантник. Сделаю. Только, как бы, я уже не Судья. Вот тебе Судья!“ – и в последний раз крепко тряхнул мою руку…»
Слово «последний» слишком глубоко вошло в мой словарь, подумал Аб. Вросло в него, суко, как дерево. Как там и было.
Конечно. Часть третья Главы 28 —
…
…
3. Без комментариев
Из памяти выпало и позднее так и не вернулось в строй: решил ли я следовать советам Яниса Порохова сразу? Я ведь именно о его советах размышлял в те последние минуты нашего личного знакомства, докуривая в портале шлюза ЭТАЦ дарёную сигарету Camel… и Хайк был – протяни руку и потрогай, и сам Порохов курил с о мной дуэтом… Но принял ли я какое-то решение? И какое, если принял? Начисто не помню. Одна из немногих, но самая кромешная дыра в памяти. Во всяком случае, советы № 4 и № 5 («никогда не оглядывайся: где прошёл, там чисто» и «никогда не воображай невесть что: всё именно так, а не иначе») я нарушил моментально, несколько десятков шагов спустя. У меня ни лицо не успело замёрзнуть, ни рука, обожжённая последним рукопожатием Порохова.
Так вот, я оглянулся, и позади было чисто. Ни Яниса Порохова, ни моего Хич-Хайка. Они скрылись от меня, плита люка, сильно нездорово подрагивая, заходила на место. Выходные огни погасли. Снег посинел, ровно в тон утреннему небу, сжатому надо мной стенами ущелья в широкую неровную полосу… Сквозь купол просвечивали несколько десятков звёзд. Одна сияла особенно электрически. Я усмехнулся ей. Вряд ли разрешение телескопа DTL даст разглядеть выражение моего лица. Но какая суета сейчас на Птице – представить приятно. Может быть, за воротами ущелья ожидает нас с Ейбо «Нелюбов»? Жаль, что выход за поворотом. Я посмотрел вниз. Снег. Я присел, набрал пригоршню. Задумчиво полизал, невесть какого вкуса ожидая. Был только холод и были иголки. Позади всё чисто. Снег, камни, железо рудного комплекса и двух роботов – и я, с моим отсроченным долгом Хич-Хайку… десятком марсиан, караулящих меня неподалёку… землянами… и сокровищами царей земных в мешке, прикрученном стропами к боку БТ. Фасад ЭТАЦ, весь в многочисленных разновеликих синих мохнатых бровях над многочисленными закрытыми глазами – снег подчеркнул и обозначил карнизы и выступы. Вдруг я понял, что это лицо. Да-да, морщинистое живое лицо. Старое, как у Яниса Порохова, гнора, гнора, никогда не читавшего Грина… Огромная отрубленная голова перегораживала ущелье в плече Крестовой горы, голова богатыря-ветерана, плохо выбритый подбородок, синие огромные бакенбарды, брови… в шлеме с шариком на шипе. Отрубленная, но живая голова, спящая, преградившая мне путь к отступлению. Я всерьёз рассматривал вариант – уйти по руднику на ту сторону, в лес, скрыться, спрятаться. Но спящая голова преграждала вариант, дурацкий ещё и по сотне других причин. Руслан и Людмила, подумал я, доел снег, вытер мокрую ладонь о колено и выпрямился. Похоже, что «нереальности», о коих и «не надо воображать невесть что», поскольку «всё так, а не иначе», – действительно со мной отныне навсегда. И действительно, придётся как-то научаться отличать «нереальности» от бытовых галлюцинаций, и чем скорей научусь – тем полезней будет мой личный коэффициент…
Чушь, мистика, кино! Окончательная реальность – мистика?! Этат твою колбу! Стоило жить и не сдаваться! Был ли я вообще когда-нибудь пилотом Марком Байно? Живым здравомыслящим человеком? (Ах, простите-простите – живым здравомыслящим приком, согласно последним полученным данным, конечно, поправляюсь.) Не лежу ли я сейчас в изоляторе с системной насадкой на локте и катетером в (…)[113]?
Бройлеры не люди? Так и мы, прики, – тоже не. Открытие нашего космического столетия! Главное открытие. Прики. Мы. Расходуемые материальные духовности. Мы. Пенетраторы, невозвращаемые. Мы, колбы наши раскатить по лабу! «Никогда не оглядывайся». «Никогда не воображай». Да, реябта: позади у нас Земли нет. Именем Императора.
Ладно, прик, ладно, хобо. Ладно, Судья. Судья? Решение принято?.. Да ведь ну бред же, бред, я брежу, это же всё не может не быть бредом! (Я чуть не закричал это.) Гарнитура жала голову – со лба и затылка. Я снял её (БТ-Я зажёг сигнал BREAK на головогруди), покрутил штифты, примерил, снова снял, подкрутил ещё, примерил, оставил. Спустил на глаз монокль. Когда-то, когда я был живой, я не худо водил БТ, много выигрывал на Днях Бройлера. Конкретно эта БТ-пара, судя по недлинным логам, в праздничных поединках участвовала только раз, пара была совершенно новая, из состава «Сердечника-16», но участвовала в командном варианте, и блок ПРИВАТ в контур пары был введён, и настраивал его Славочка Боборс, кривые руки – золотые мозги. Поэтому БТ-Я и косил на бок, но ПРИВАТ был отстроен блестяще, и мы с Ейбо могли невозбранно кодировано общаться на дистанциях до двух кило. Такая вот дополнительная функция. Полезней сейчас и представить трудно.
– СЛУШАЙ, БАЙНО, Я МЁРЗНУ, – прервал молчание Ейбо глубоко у меня в ухе. «SAM» войс-агента даже немного похоже имитировал голос Ейбо, каким я его помнил. Подходил Ейбо восьмибитный «SAM».
– Вы же не можете мёрзнуть, старичина, – заметил я. Мне достаточно было говорить шёпотом. – Вы мёртвый, Станас. Ваше место шесть. У вашего трупа Цельсий окружающей среды.
– А Я МЁРЗНУ ПСИХОЛОГИЧЕСКИ. ФАНТОМНО. НАЗЛО ВСЕМУ,– парировал Ейбо[114]. И несколько раз кашлянул.
– Вы это так смеётесь? – спросил я. – Или это просто помехи?
– ТЕБЯ НЕЗРЯ ПРИНЯЛИ В КЛУБ, – сказал Ейбо. – ТЫ ОЧЕНЬ УМНЫЙ. ДА, Я ЭТО СМЕЮСЬ ТАК. КХ, КХ. НО КАК-ТО ВЕДЬ НАДО? УЖ ИЗВИНИ, КАК МОГУ, ЕЙБО.
– ОК, Станас, – сказал я. – Вы тоже не дурак, раз не боитесь признать мой ум. Но как же вы тогда кашляете?
– А Я, БЛЯ, ВООБЩЕ БОЛЬШЕ НЕ КАШЛЯЮ!– сказал он115. – Я Ж МЁРТВЫЙ! ЕЙБО, СПАСИБО ТЕБЕ ЗА НАПОМНИЛ, ДЕВСТВЕННИК!
– Но вам же холодно. Вы должны кашлять. Простудные явления.
– ЕЙБО, МЛАДОЙ, НИ (…)[115] НЕ УМНИЧАЙ! ТЫ ТЕПЕРЬ ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ, ПРИЗНАЮ ПО ФАКТУ, НО МНЕ И БЕЗ ТВОИХ ОСТРОТ ТОШНО.
– Тут, Станас, тошно всем, – заметил я. – Но блюёте один вы.
– ТАК НЕ ДЫХАЙ ПРОГОРКЛЫМ В ДУШУ! – заорал Ейбо.
– Так не скулите по углам, – заорал я. – Я рад вам, рад, что в (…) мне не одиноко: спасибо вам, за то, что есть вы у меня. Но хватит о ней!
Он помолчал – чуть слышно фоня.
– НИ ХРЕНА ПРИВЫКНУТЬ НЕВОЗМОЖНО, – сказал он. – ОЧЕНЬ НЕВЕСЕЛО.
Я фыркнул, совсем как Мерсшайр, с тем же выражением.
– НУ ДА, НУ ДА, – согласился Ейбо. – НИКОМУ НЕ МАЛИНА. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ЧТО-ТО МЕНЯ РАЗНЫЛО ЗА БЕРЕГА. СОРРЮ, БАЙНО. КХ, КХ, КХ. ВСЁ, Я СНЯЛ. БОЛЬШЕ – ВСЁ. НУ, ТЕПЕРЬ ПОШЛИ НАВСТРЕЧУ СОЛНЦУ? ИЛИ – ЕСТЬ О ЧЁМ ВСЕРЬЁЗ ПОГОВОРИТЬ? ПОКА МОЖНО?
– Да, надо поговорить. Как серьёзы, купно.
– НУ, Я РАД. ПОМЕЧЕНО. COPIED. ДЕРЖИ РЕЧЬ, Я НА ХОДУ ПОДЛИПНУ.
– Старший вы, – сказал я с невесёлым смешком, в ответ Ейбо просто послал меня. Затем мы и поговорили.
Разговор был тяжёлый. Рассказывать о нём должно как можно легче. БТ-СТАДА стоял неподвижно, а я ходил вокруг него, как вокруг новогоднего дерева, вытоптав в снегу идеально круглую тропинку с идеально ровными краями – я тщательно следил за этим. Снегу было чуть выше подъёма стопы.
С самого начала – по моей инициативе – мы твёрдо-натвердо условились: Стада – робот, просто робот. («Я – РОБОТ», – согласился он с пометкой «грустно».) Все переговоры только по ПРИВАТу. А лучше вообще без них, когда мы на людях. У марсиан мощное современное радио и умелый Мерсшайр. Ейбо согласился и с этим, хотя напомнил мне: а негрила? Или ты веришь, что он своим ничего про меня не рассказал? Но что он знает про вас? – спросил я в ответ. Ну видал он БТ с трупом за спиной, стоял робот в уголку, пока Судья Порохов мозги паял мне, прику. Вы довольно лихо помалкивали, сказал я Стаде. Этого негритоса недооценивать не следует, Марк, с пометкой «значительно» сказал Ейбо. Я бы этого негрилу в серьёзы по умолчанию определил, вот так, а глаз у меня верный. Зря Судья негрилу отпустил, ейбо, зря. Надо было запереть его где в руднике. Пусть бы он там посидел. Я не отрицал, что Блэк-Блэк – величина в раскладе неопределённая. Но он, Блэк-Блэк, был ОЧЕНЬ напуган. Большой шанс, что своим он расскажет только, что дозволено Судьёй. Именно, значит, с перепугу? – с пометкой «ядовито» уточнил Ейбо. – Поверь мне, Байно, такие, как этот негр, люди за своих головы кладут. Но что он видел-то? – разъярившись, спросил я. – Робота с трупом в углу? Ейбо помолчал, покряхтел неопределённо и сказал, что хрен с ним, с негритосом этим. Как бы он там ситуацию своим ни обрисовал – нам всё в кучу. Надо на землян выходить. А то уж очень мы получаемся, космачи, – в далях… к-космических! – траблово сказал он.
Культура ведения дискуссий Станаса Нюмуцце в нашем конце Трассы известна была широко, и я просто согласился с ним, что да, мы тут в очень космической дали. И как бы нам тут не загнуться. А к этому очень уж близко. Как выяснилось. С трудом, на множественных пинках помещается в сознании, но событиям, Янису Порохову и, в особенности, перепуганному негритосу Блэк-Блэку «Хендсу» удалось меня убедить, что Императорская наша – венец Трассы, вершина её, конец, финиш, последний Колодец. Вот она, цель – деревянный лакированный ящик, а точнее – его Содержимое, и стоит Императору Содержимое обрести – Трасса перестаёт быть нужной. Вообще. Не приспособлен Космос для жизни человеческой! 191 парсек, 12 Новых земель плюс наша Палладина, 12 Городов плюс наш Форт, 500 тысяч космачей и бройлеров. 100 лет. Всё это было затеяно и оплачивалось исключительно ради старого сундука с кучей бумаги и несколькими действительно занимательными вещами внутри… Жаль, что я не видел «Звёздные войны»…
Да, дорого стоят некоторые деревянные сундуки, вставил тут, с пометкой «вздох», Стада. Помнишь, что лепетал наш негритос? («Ну Блэк-Блэк твой?» – уточнил Ейбо). Трасса существует только за счёт непрерывной подпитки животворными материалами и технологиями. Флот принадлежит Земле. «Сердечники» трансформируются, форвардные «ключи» невместительны. Налоги наши – смех один. Пересылки не окупают. Торговать нам с Землёй нечем. SOC-переменная – непреодолимый барьер, адаптация дурацкой тонны нефти – или хоть золота – стоит дороже, чем того же – две тонны. Какая неожиданная новость, правда, Марк?..
Неужели никто из наших не задумывался? – спросил я.
Я не слыхал о таких, – сказал Ейбо. – Ты сам-то задумывался? Ты вон – рулил себе планетолётами… Получал свой стандарт, четыре литра воды плюс два подмывочных, в День Бройлера тешкал своё естество… (Тут я почему-то подумал про списки культурных ценностей, запрещённых к передаче в колонии…)
Это всё шлак, Байно, сказал Ейбо. А вот то, что мы, оказывается, к Земле по SOC не подходим – вот это очень интересно. Об этом мы точно не думали. Что Земля для нас ровно такой же иной мир, как вот эта, видите ли, Четвёрка. Вот это – да, это по яйцам.
Не верю, – сказал я.
И я хочу не верить, – сказал он.
Не верю, – повторил я.
И ты можешь себе это позволить? – спросил он. – Помнишь: худшее опровергается только натурно.
Вот с этим не поспоришь! – сказал я. – Стада, но тогда ведь действительно выходит – ДЕШЕВЛЕ закрыть Трассу. Ни копейки дополнительных вложений. Просто – забываешь про нас, и всё. Эвакуация-то невозможна. Вырубается Солнечный Колодец. Обрыв НРС. Прекращение поставок. И, начиная с нас, – Трасса вымирает. И неважно, сколько кто продержится. Выйдут расходники – все вымрут. Стада, ведь мы же – персонал обеспечения! – сказал я, задохнувшись. – Обслуживающий персонал! О господи, одно из твоих имён! Обслуживающий персонал – и всё! 500 тысяч человек. 100 лет. 191 парсек. Мама моя колба!
Ну, реябта, не так уж дорого выходит – за сокровища-то царей-то земных, сказал Ейбо с пометкой «кротко».
– Чего? – переспросил я.
– НУ, ТЫ ВЕРНО ОБРИСОВАЛ НАШ (…)[116], – сказал Ейбо. – НО ТЫ ЗАБЫЛ – СУНДУК У НАС.
Я охренел.
БТ-СТАДА наставил височную пару объективов в зенит.
– ВИСЯТ, – сказал он без пометок. – КАК ДУМАЕШЬ, БАЙНО, ЧТО, ОНИ СЕЙЧАС НА НАС СМОТРЯТ? КУПОЛ ЧИСТЫЙ, ОПТИКА ХРУСТАЛЬНАЯ.
– Танцует рядом с двумя роботами какой-то прик, – сказал я хмуро. – Ну и что?
– ДА, ТЫ ПРАВ, НЕ НАШИ В ЗЕНИТЕ, – сказал Ейбо. – НАШИ БЫ ДАВНО НА ВСЕХ ЧАСТОТАХ… ДА ЧТО ТАМ – УЖЕ «НЕЛЮБОВ» НА ГРУНТЕ БЫЛ И СИРЕНАМИ ДУЛ БЫ НА ВСЮ ОКРУГУ… ТАК ЧТО ТЫ СТАРАЙСЯ ВСЛУХ НЕ ОРАТЬ, МАРК. ПРЕДЧУВСТВИЯ У МЕНЯ ХРЕНОВЫЕ. Я ИМЕЮ В ВИДУ – ВСЯ ТРАССА СЕЙЧАС ПОВИСЛА НА НАС С ТОБОЙ. НА ТЕБЕ КОНКРЕТНО. ЗАПОЛУЧИТ ИМПЕРАТОР ЯЩИК – С НАМИ ДАЖЕ НЕ ПОПРОЩАЮТСЯ. ЩЁЛК – И ПОГАС НАМ СОЛНЕЧНЫЙ КОЛОДЕЦ.
– Ты – железный человек, – проворчал я.
– КАК ЕСТЬ. ТИТАН, – БТ-СТАДА стукнул локтями в бока. – ТИТАН И КЕРАМИКА. МАРК, ГОЛУБЧИК МОЙ ДЕВСТВЕННЫЙ, ГОЛУБЬ КОСМИЧЕСКИЙ, ОБЪЯСНИ МНЕ ВПРОСТЕ, ЧЕГО ТЫ КОБЕНИЛСЯ, «НЕ МОГУ Я ВЗЯТЬ ВАШ ЯЩИК», А?
А я знаю?!
– А я знаю? – спросил я. «Ю-ю-ю-ю!» – повторило эхо.
– ПО-МОЕМУ, ТЫ ПРОСТО ТРУСИШЬ, БАЙНО.
– А вы бы не трусил? – спросил я.
– МНЕ ЭТОТ ЯЩИК НЕ ПОДНЯТЬ. НЕ ДЛЯ МЕНЯ ОН ПРЕДНАЗНАЧЕН. А ПРЕДНАЗНАЧЕНО МНЕ, ПОХОЖЕ, ВЫБИТЬ ИЗ ТЕБЯ ДЕРЬМО. ТЫ ПРОШЁЛ КВЕСТ. СОГЛАСЕН: ТЕБЯ ПО НЕМУ ПРОВЕЛИ. НО ТЕПЕРЬ-ТО ЧТО?
– Вы меня что, уговариваете, серьёз? – спросил я.
– МАРК. ЭТОТ ЯЩИК – СТОИТ ВСЮ ТРАССУ. ЯЩИК У НАС. У ТЕБЯ. НО ТЕБЕ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ. НАДО СКАЗАТЬ СЛОВА. ВОТ СЕЙЧАС МЫ ВСТРЕТИМСЯ С МАРСИАНАМИ. С ЗЕМЛЯНАМИ. И? ЭТОТ НАШ НЕГРИТОС ВСЁ КАК ЕСТЬ ДОЛОЖИЛ: ПОРОХОВА НЕ БУДЕТ, ТЫ – ТЫ, МАРК, – ЗА ПОРОХОВА. СТРЕЛЬНУТ В ТЕБЯ ИЗ ПУШКИ И ЗАБЕРУТ ЯЩИК. И – ЩЁЛК, СОЛНЕЧНЫЙ КОЛОДЕЦ.
– Вы железный человек, Стада, – повторил я.
– МЛАДОЙ МОЙ ТЫ ЛЮБЕЗНЫЙ! – сказал Ейбо, перемигнув у меня в монокле десятком пометок. – Я ВЕДЬ ТУТ ТРИ НЕДЕЛИ НЕДАРОМ С ПОРОХОВЫМ ОБЩАЛСЯ. ОН МНЕ ИСТОРИЮ СТО РАЗ РАССКАЗАЛ. СБОКУ ПОПЕРЁК И НАБОК ЗАНАЧАЛА. Я НА ТЕБЯ НЕ ДАВЛЮ, МАРК! Я НА ТЕБЯ НЕ ДАВЛЮ… Я – КОСМАЧ. ХОТЯ И ДОХЛЫЙ. Я ТОВАРИЩ. И ТЕБЯ Я ТОВАРИЩ, И ВСЕХ НАШИХ. Я ЛОДИЕЙ ЗАПЛАТИЛ, БАЙНО! ЗНАЕШЬ, КАК ОНА ХРИПЕЛА, КОГДА Я ЕЙ… – «SAM» его щёлкал, не в силах подобрать марки к интонации. – (…)! – «рявкнул» Ейбо. – В ЭТОМ (…) (…) (…) СУНДУКЕ – ЖИЗНЬ НАША ВСЕХ! А ТЫ КОБЕНИШЬСЯ, ЩЕНОК!.. – Он «захлебнулся». – Я НЕ ДАВЛЮ НА ТЕБЯ! Я ПОМАЛКИВАЛ ПРИ ПОРОХОВЕ ЭТОМ! ПОМЕТЬ СЕБЕ ЭТО!
БТ-СТАДА взвыл мотором, развернулся на каблуках, выбросив гору снега пополам с искрошенным грунтом, и затопал прочь. Я пялился ему в спину, не в силах ничего. Тело Ейбо в плотно закрытом на все клапаны мешке на спине робота мерзко вздрагивало, ёкало в такт яростному шагу.
– Подождите, куда вы? – сказал я. Ейбо остановил носителя. Молча фонил мне в ухо. Окликать его я больше не стал. Не было у меня выбора. За джойстики берётся тот, кто ближе к пульту. Я не хотел, не хотел я, но я подвёл к себе своего БТ, возложил (тьма-ть!) на шершавый мешок с сундуком руку и проговорил, кривясь от неловкости:
– Беру себе… Обещаю.
Дурацки получилось. Но грудная помпа, мучившая меня – долгие века (я и забыл уже, что жил когда-то без этой помпы), вдруг перестала сосать мою душу. Ейбо. Нет, мой страх не покинул меня, не испарилась волшебно неуверенность, холод Эдема по-прежнему лез ко мне под комб… но помпа – выключилась. Ейбо, бля. Мгновенно. Когда иголку из вены выдёргивают – ранка продолжает болеть. А тут – раз, и как не болело.
– Я НА ТЕБЯ НЕ ДАВИЛ,– сказал Ейбо[117].
– Я знаю, Станас.
– Я НЕ ЗНАЮ, ПОЗДРАВИТЬ ТЕБЯ… ИЛИ ПОСОЧУВСТВОВАТЬ.
– Хватит, ейбо. Пора идти. Есть повод поторговаться.
– МОГ БЫ Я СПЛЮНУТЬ – СПЛЮНУЛ БЫ. МАЛО ИНФОРМАЦИИ.
– Значит, пошли добывать её.
– ОК, СЕРЬЁЗ. ТЕБЕ НАДО ПОКИНУТЬ ЭДЕМ. ПОМНИШЬ?
– Помню. Совет номер один.
Ни слова больше не говоря, он зашагал. Пока я двигал моим роботом, БТ-СТАДА успел скрыться за поворотом, знаменовавшим половину оставшегося до выхода из ущелья пути. Я скоком догнал его и, примерившись к нему, зашагал рядом, делая полтора шага на его один. БТ-Я следом громыхал – кося на свой больной бок. Потом надо будет пофиксить дефект – он явно не железный, а в настройках, слава Боборсу. Мешок с сундуком прикрепил я на роботе неудачно – сундук постукивало об керамику. Я поставил автошаг на «оператор – 10 м» и на ходу, боком вперёд семеня рядом с роботом, перевязал верёвки.
Мы вышли в створ «ворот» одновременно со Стадой, и Стада резко затормозил, а я, отвлечённый последним узлом, сделал шаг из тени, альфа ослепила меня, и я увидел хану позже, чем она увидела меня, – когда прикрылся от альфы рукой.
На небе не было ни тучки. Никаких звёзд. Снег нежно сиял. На солнце он был абсолютно белый. Равнина поднималась от меня к далёким холмам, объекты цивилизации чётко, как следы от БТ, выделялись на белизне. Перевёрнутый, разорванный копчёный остов ровера валялся чуть в стороне, не загораживая от меня оранжевый, словно пылающий, полутанк. (Судьба у полутанка № 50, ничего не скажешь, насыщенная. Сколько вокруг него всего накрутилось в Космосе!) Да, теперь, на свету я мог абсолютно точно определить расстояние до него от «ворот» – чуть больше ста метров. А сто метров – не расстояние. Так что искорку во чреве подогретого скорчера я разглядел сразу, и очень хорошо. Она уколола меня в мозг, попав в монокль. Я едва не вскрикнул.
Это меня с колена держала на прицеле Салло. Прямо между глаз мне – искорка даже не помаргивала. Мерсшайр как раз прикладывался, по ходу снимая свой скорчер с предохранителя, а между ними, спеша, но медленно и неуклюже поднимался на ноги Рукинштейн.
Меня ждали. Всё без обману. Хан сказал – Хан сделал. Ровно девять часов утра, как по заказу. Я совершенно забыл про всё это! Но и было ведь отчего!
У них под ногами валялись какие-то оранжевые пластины. Наверное, сняли с кузова полутанка, чтоб сидеть на снегу, подстелить под костёр. Костёр догорал – почти бездымно, догладывал серые горючие брикеты. Пластина под ногой Рукинштейна скользнула, Рукинштейн чуть было не упал. Но не упал.
Я посмотрел налево. Те же сто метров – Лейбер (на колене, скорчер на локте) и Никополов (спиной ко мне, прикрывает Лейбер). Значит, Колдсмит – справа, тем же порядком. Я посмотрел и убедился, что угадал. А где Блэк-Блэк? Он стоял прямо за Рукинштейном, безоружный, понурый. Изображал собой бэкграунд ханы.
…
…