Все это было небезынтересно, однако время поджимало.
Поэты привалят к нам домой – а меня нет.
Продолжая беседу о высоком, я начал закупоривать предварительно скрученными салфетками початые бутылки красного и аккуратно, чтоб не расплескать, складывать их в свой портфель.
Затем, сославшись на неотложную необходимость деметафоризировать пространство, вежливо попрощался и ушел.
Что они подумали? Что написали потом в воспоминаниях о России, о повадках тамошних поэтов?
Нежно позвякивали заботливо закупоренные бутылки.
Я шел домой, предвкушая рассказ о том, откуда такое чудо.
Впереди еще были легендарные вечера, как тот, в «Дукате», куда рвались, выбивая двери, любители стихов, наши первые публикации в журналах с тогдашними миллионными их тиражами, мешки писем-откликов вослед (восхищенных? проклинающих? да не все ли равно?).
И все же нечто тревожащее было в экзотических рассказах заморских литературных чудиков.
Не то чтобы я тогда что-то понял (это позднее), а так, тревожно кольнуло.
Что я только что сидел перед нашим светлым будущим.
И что вообще-то это нормально.
Что большие залы, шум и гам – это все баловство.
Ну, может, и не дюжина поэтов на дюжину слушателей, но… нормально.
А светлое будущее вскоре наступило.
Как ему, собственно, и положено.
Окончательно и бесповоротно.
2015
Ночной диалог
Д. А. Пригову
так вы говорите что это платаны
быть может хоть я и подумал что клены
что наши поступки скорее спонтанны
затем что и помыслы неопределенны
так вы говорите что трансперсонален
абсентиализм мультимедиа-арта
быть может хоть я и подумал что сталин
не станет пирожным как буонапарте
так вы говорите что нет кривошеи
в таком IBM-совместимом санскрите
так вы говорите что ночью страшнее
так вы говорите так вы говорите
Фрагменты одной жизни и одной реки
(Новосущевская)
Сюда меня привезли прямо из роддома – в деревянный дом, который в недолгий период нэповской вольницы построили вскладчину несколько приятелей, среди которых был и мой дед.
Как и большинство мест, начинающихся с «ново», Новосущевская – весьма старая московская улица, проложенная по руслу Неглинной реки от Марьиной рощи к Селезневке.
Так что можно сказать, что родился я на берегу реки, хотя бумажных корабликов по течению не пускал, да и самой реки никогда не видел – ее загнали в трубу и убрали под землю еще два века назад, при Екатерине.
Нынешняя натужная имитация Неглинки с ошалелыми церетелевскими зверушками у кремлевских стен – не в счет. Это водопровод.
Подземная, потаенная, настоящая Неглинка проявляет себя на поверхности иначе – в нехарактерной для московских широт активной растительности.
Новосущевская вся в вековых тополях.
Зимой улица моего детства утопала в снегу, да и летом она была вся белая, вся в тополином пуху, который мы, конечно, поджигали. Огонь шел далеко вдоль улицы. Ужас (как я теперь понимаю) – дома-то были деревянные. Зато как красиво, опасно, неизбежно – ползущая вдоль тротуара извивающаяся кромка огня…
Я уже школу заканчивал, когда пришла бумага, что дом наш будут сносить, а на его месте возведут трансформаторную будку. Нас выселили. Дом снесли. Стоит ли добавлять, что будку за прошедшие с тех пор полвека так и не построили?
По свойственной жителям моего великого города знаменитой московской лени ни один ансамбль тут никогда не достраивали, ни один проект не завершали. Надо признаться, что и забивающий пухом глаза и ноздри, а также решетки радиаторов и вентиляционных труб тополь выбрали москвичи (и засадили им весь город) все по той же лености своей – потому как дерево это неприхотливое и ухода не требует. Само растет.
Теперь в целях борьбы с пухом тополя обрезают дважды в год по самое не могу, оставляя только сиротливые обрубки стволов. Однако тополя бывают мужские, а бывают женские. Пух выпускают, как нетрудно догадаться, только женские особи. А вот если по ошибке обрезать особи мужские, они могут превратиться в женские и тоже завалить всю округу пухом. При этом биологи утверждают, что тополя меняют пол не потому, что после обрезания лишаются гендерных признаков, а потому что «испытывают стрессовое воздействие». Тут, пожалуй, есть над чем задуматься.
Не могу понять: где же он помещался меж этими разросшимися тополями, казавшийся мне таким огромным дом? А ведь здесь был еще двор – большой, обжитой: дощатый стол со скамейками, белье на веревках, тропинки, клумбы, палисадники, темные углы, таинственное заброшенное бомбоубежище, точильщики, оравшие про «ножи-ножницы», старьевщики, ходившие по квартирам (я их боялся). Целый мир.
Однажды наш дом обновили – темные бревна обшили новыми досками. Дом помолодел и поскучнел. Заодно и тропинку от нашего подъезда до улицы городские власти решили цивилизовать – покрыли асфальтом. А там грибница была, шампиньоны росли.
Летом в асфальте обнаружилась маленькая трещина, потом шляпка вылезла. Меня это поразило – шампиньон (мягкий) пробил асфальт (твердый).
Гриб срезали, в асфальте образовалась дыра, ее замазали. Потом еще один шампиньон вылез, и еще один. Осенью уже весь асфальт был в дырах и по жалобе жильцов все опять утрамбовали, заасфальтировали.
На следующий год шампиньоны снова пробили асфальт. Так продолжалось несколько лет, пока городские службы наконец не сдались.
И когда я теперь слышу привычные жалобы, что всех и вся закатали под асфальт…
(магазины и помойки)
Я – упитанный домашний ребенок, дошкольник, и мне разрешили самостоятельно покидать пределы двора и ходить за хлебом!
С мелочью, зажатой в ладони, отправлялся я в булочную, именовавшуюся в народе «Три ступеньки». Вообще все окрестные магазины имели типовые вывески и совсем не типовые народом данные имена: Курников, Швейников, Угловой, Три ступеньки…
– Где брали?
– В Угловом.
Угловой и Три ступеньки понятно почему так именовались, а вот так естественно рифмующиеся Курников и Швейников имели совершенно разную этимологию.
Как выяснилось много лет спустя, Швейников – это не фамилия, а родительный падеж, множественное число. Все, что осталось от некоего профсоюза швейников времен позднего нэпа.
А вот Курников – это фамилия владельца. На торце курниковского дома на Новослободской до недавних пор сохранялась роскошная, дореволюционная, выложенная керамическим кирпичом надпись: «Мясная и рыбная торговля», которую очень любили киношники.
Эта вывеска постоянно мелькает в советских фильмах про старое время – ближе к финалу от «Мясной и рыбной торговли» идет непременная панорама вниз, чуть наискосок, к сквозному проходу во двор, выложенному той же тревожно поблескивающей в ночи керамикой. Там, в проходном дворе, и настигают всех шпионов, бандитов и вредителей.
Но для меня важней была, естественно, не сама булочная, а дорога к ней. Это был мой переход Суворова через Альпы, перелет Чкалова через океан. По дороге поджидало так много всего интересного и опасного: кусты, задворки, помойки, местная шпана…
О помойках стоит рассказать отдельно.
Украшением помойки на заднем дворе автобусного парка был вросший в землю скелет брошенного автобуса – наша ржавая беседка без окон и дверей, наш клуб по интересам. С дырявой крыши того автобуса можно было дотянуться до открытой фрамуги и в целях поиграть в прятки залезть в закопченный, зачуханный, насквозь провонявший бензином и соляркой Бахметьевский гараж, позднее оказавшийся шедевром мировой архитектуры ХX века, который проектировали сразу два гения – гений русского авангарда Константин Мельников и гений русской инженерной мысли Владимир Шухов.
Безвинно пострадавшие автобусы сослали на край города, а в отмытом и отреставрированном гигантском конструктивистском параллелограмме открыли сперва гламурно-продвинутый центр современного искусства «Гараж», а теперь Еврейский музей, полный медиачудес, включая сотворение мира в 4D с натуральным землетрясением и всемирным потопом.
Прямо напротив дома находилась еще одна помойка. Точнее, напротив в сером сталинском ампире с приземистыми колоннами располагается МИИТ – институт инженеров транспорта. Основан он был сто лет назад, всегда был связан с «путями сообщения» и инженерным делом, но при этом исправно менял имена вместе с изменением окружающей политической обстановки – носил имя императора Николая II, затем Октябрьской революции, затем Феликса Дзержинского, затем Сталина, затем снова Дзержинского, и ныне, замыкая невеселый свой жизненно-транспортный круг, вернулся к имени императора Николая II. На заднем его дворе неизменно жива инженерная помойка моего детства – совершенно необыкновенная. Из миитовской помойки всегда можно выудить пестрые мотки проволоки, обрезки железа, обломки загадочных механизмов немыслимой красоты и пользы.
Большинство моих соотечественников по сей день не понимают и не принимают всяческие безобидные мобили и прочие скульптурные абстракции, воспринимают их как посягательство на святое. А для меня это свое, родное, из детства.
Деревянная моя улица упиралась в Сущевский Вал кривоватым сараем, гордо именовавшимся «Кинотеатр „Мир“». Потом, к Всемирному фестивалю молодежи в самом центре Москвы, на Цветном бульваре (на берегу все той же невидимой миру Неглинки), воздвигли новый роскошный панорамный (ныне обветшавший) кинотеатр «Мир», а наш переименовали в «Труд».
Следом за миром и трудом в тогдашней советской мантре-скороговорке шли еще свобода-равенство-братство-счастье, так что перед нашим киносараем открывались широкие перспективы. Однако до счастья так и не дошло – теперь на этом месте торчит покрытый веселеньким пластиком бизнес-центр.