Марково семейство в итоге все же выселили, но дух андеграундного искусства выселить не удалось – именно здесь возникла тогда первая перестроечная арт-коммуна, сквот Александра Петлюры «Заповедник искусств на Петровском бульваре» с его легендарной пани Броней.
(Кузнецкий мост)
Моста, как всем известно, нет. Следы его не так давно обнаружили при реконструкции улицы, долго думали, что с ними делать, – и снова закопали. Реки тоже нет. Зато все так же плачет, склонившись над отсутствующей рекой, неожиданная посреди городского асфальта старая ветла. О чем плачет она перед главным зданием Банка России? О канувшей в подземелье реке? О канувших в нее сбережениях моих сограждан?
Лучше б не копили на черный день, лучше б пошили на свои кровные сарафаны и легкие платья из ситца – тут же, за углом, на Кузнецком мосту, где «вечные французы», Дом моделей и ателье «Люкс», семейная наша легенда.
…С войны, с передовой вернулся папа в мае 45-го с трофеем, выданным на складе под расписку – роскошным отрезом крепдешина (белые лилии на сиреневом фоне). Вернулся в аспирантуру мехмата МГУ, где вскоре и познакомился с мамой – студенткой того же мехмата, вернувшейся с университетом из ташкентской эвакуации.
После свадьбы отрез долго томился в диване – мама мечтала сшить шикарное платье в том самом лучшем в городе и во всем СССР ателье «Люкс», что на Кузнецком мосту. Но пробиться туда было совершенно невозможно.
Наконец ее подруга нашла ходы в это модное ателье. Сговорились ехать вместе.
Мама мыла на кухне посуду, размышляя о фасоне будущего платья, когда по радио объявили, что умер Сталин. Тут она, во-первых, безутешно разрыдалась, а во-вторых, не зная, как бы еще выразить скорбь и значимость момента, бросилась в комнату и велела моему мирно болевшему корью старшему брату встать в его детской кроватке по стойке смирно.
Не знаю, сколько бы он так простоял, но вскоре пришел с работы папа.
Увидев, что мама рыдает, а больной ребенок в своей кроватке почему-то не сидит и не лежит, а стоит руки по швам, он спросил озабоченно:
– Что случилась?
– Сталин умер, – еле смогла выговорить мама, утирая обильные слезы.
– Идиотка, – сказал папа и уложил ребенка на место.
Однако мама моя не была бы моей мамой, если бы уже на следующий день (а это и был великий день записи в ателье) они с подругой не поехали через всю Москву на Кузнецкий, в заветный «Люкс».
Молодые, счастливые, в предвкушении долгожданного платья, с отрезом крепдешина, пропахшим нафталином после многолетнего заточения в диване, они не обращали внимания на пугающую пустоту московских улиц…
Только войдя в ателье, где в абсолютной тишине и полном отсутствии клиентов сидели приемщицы с опухшими красными глазами, две модницы слегка отрезвели и наконец испугались.
– Вам чего? – мрачно спросила самая главная приемщица.
Поскольку блат был у подружки, та начала:
– Ну вот, знаете, мы…
Тут-то мама, еще вчера рыдавшая навзрыд и чуть не рвавшая в отчаянии свои прекрасные волосы, сообразила, что в стране-то горе великое, траур и только враги народа (то есть как раз они с подругой) могут спокойно, а может, и с тайной радостью идти в ателье заказывать новое праздничное платье из легкого крепдешина, с белыми лилиями на сиреневом фоне…
Схватив все еще ничего не понимавшую подругу за руку, мама пулей вылетела из злосчастного «Люкса».
В этом вся моя мама. Такой она была. Могла залиться слезами по поводу смерти тирана, который и ее семью гнобил как мог, но это никак не отменяло заказ нового платья.
Обошлось. А если б нет? Едва ли тогда год спустя мне удалось бы явиться на свет божий…
Неглинку полюбили диггеры, которые спускаются в подземный коллектор в поисках острых ощущений. Но зачем лезть под землю, если Кремль, как и прежде, стоит на слиянии двух рек?
Кому-то, конечно, может показаться, что река тут только одна. Но нет. Неглинка все так же впадает в Москву-реку. Просто приезжие, идущие на экскурсию в Кремль по Троицкому мосту, не все вокруг умеют разглядеть…
2016
Неглинная река
я родился и рос как положено на берегу реки в деревянном доме почти избе
и я бы тоже однажды наверно вернувшись из странствий устами к этой реке приник
но с 1819 года она в трубе
и об этом факте я недавно узнал из книг
ибо родился я не в 1819 году а позднее хотя и дожил до седин
это можно проверить в книге судеб есть запись на букву Б
и об этой реке я вспомнил сейчас потому что я сам в трубе
может это не так заметно потому что не я один
однако бублик это не только дырка особенно если он тор
ведь что такое вообще топология если не поиски жанра с заходом на тот свет
как выясняется даже шандор петефи не столько погиб в бою сколько женился на дочке баргузинского почтмейстера и вообще оказался хитер
и об этом факте я недавно узнал из газет
фирменный магазин фабрики большевичка открылся на том месте где я родился и рос
где ввиду отсутствия плетня не на что наводить тень
где предельный страх и предельная храбрость одинаково портят желудок и вызывают понос
и об этом факте поведал еще монтень
я ни разу не был на том берегу реки хотя и дожил как уже было сказано до седин
ибо вброд эту реку не перейти и кроме кузнецкого вроде бы нет мостов
человек отличается от коллектива тем что всегда один
коллектив отличается от человека тем что всегда готов
не люблю играть в партизаны в кто предал и в кто донес
ибо каждый из тех кто сегодня прав уже в следующей серии виноват
человек пластинка не слишком долгоиграющая и не совсем всерьез
может об этом еще никто не поведал но это факт
Искренковский праздник поэзии
Ее столь ранняя и мучительная смерть заставила нас – безбашенных, тогдашних, еще не свыкшихся с чередой прощаний – иначе посмотреть на завершенную и обретающую новое измерение судьбу поэта.
За всю жизнь у Нины вышло полторы книги стихов – одна своя, одна пополам с Арабовым. А потом, как это принято в некрофильской нашей традиции любить только мертвых, косяком пошли посмертные публикации.
Смерть проявляет сюжет жизни. Вот что тогда, в 1995-м, я торопливо записал в предисловии к спешно издававшейся посмертной книге ее стихов «О главном»:
Если некий досужий литературовед соберется однажды написать биографию Нины Искренко, ее жизнь легко впишется в хрестоматийную схему «Судьба поэта в России»: короткая, яркая, трагическая.
Часть первая. Годы чтений на пресловутых московских кухнях, в полуподпольных студиях и андеграундных мастерских, на легендарном семинаре Ковальджи, тотальная цензура и никакой надежды на публикацию хотя бы одной строки.
Часть вторая. Нина Искренко вместе со всеми «гражданами ночи», как нас тогда поименовали, – Арабовым, Ерёменко, Иртеньевым, Приговым, Шатуновским, Рубинштейном, Литвак, Друком, продолжение следует – выходит на сцену поэтических вечеров, ее стихи публикуются в Москве, Париже, Смоленске, Сан-Франциско, Иванове, Иерусалиме, Ростове, Брюсселе, Новосибирске, даже, помнится, в Австралии.
Но. Вечное непонимание и разлад с читателем, слушателем, неизменные возмущенные записки из зала, небрежение и невнимание критики, отставшей, как ей и положено, от развития актуальной литературы на десятилетия…
Наконец, часть третья. Смертельный диагноз. Мучительный уход. Некрологи в газетах и журналах, череда посмертных вечеров, воспоминаний и публикаций. Которую очень быстро сменила другая повестка.
Собственно, все так и было.
Но и все было иначе.
В Нине Искренко, легкой, грациозной, взъерошенной, жила немереная внутренняя сила – пружина? шило? винт? талант? – которая раскручивала пространство, вовлекая всех и вся в ее одновременно карнавальный и исповедальный мир.
Нина прожила счастливую жизнь, потому что ощущение счастья было в ней самой.
(Сокольники)
Ковидная паника слегка поутихла, запертых в своих квартирах сограждан выпустили погулять в окрестные парки и скверики.
Рванул из дому с ноутом наперевес в Сокольники, рассчитывая расположиться на уютной садовой скамейке в тени июльских липовых аллей, и уже оттуда выйти в онлайн.
Жизнь в виртуале так и не привела к ощущению, что это все-таки реальность, пусть и параллельная.
Не обман зрения и слуха.
Не иллюзия жизни.
А сама теперь такая жизнь.
Шел по городу, соблюдая предписанную дистанцию подозрительности. Глядел на слегка одичавших под замком соотечественников, ошалелых от ограниченной строгими санитарными рамками, но все же наконец дозволенности, на серо-голубые скомканные маски, свисавшие с ушей, мотавшиеся на руках, болтавшиеся под вторыми и третьими подбородками.
Глядел не сказать чтоб превозмогая обожанье и тем более боготворя. Мне до таких вершин комплексующего интеллигентского гуманизма далеко. Скорее – как у Нины в стихах – в неразделимом сплаве иронии и эмпатии.
В тот памятный день ожидались «Искренковские чтения – 2020», которые, как угрожали организаторы, должны были затянуться чуть не на сутки – от представления детской книжки-сказки про Нину, сочиненной Надей Делаланд, до глобальных поэтических чтений.
В локдауне мысли еле ворочались как мешки в чулане, а тут шел, глядел, думал. Мне вообще куда лучше думается на ходу, чем сидючи за рабочим столом экраном. Может, потому так никогда и не написал длинных текстов, почтенных лонгридов, которые требуют изрядной усидчивости.
Кстати, ставшие такими привычными в сетевом общении игры с зачеркиванием (см. выше) не только впервые появились, но регулярно и осмысленно использовались именно в текстах Нины. «Право на ошибку» – так называлась одна из подготовленных ею книг.