Потому что центр Земли оставался там, где мы, там, в Москве – на чьей-то кухне, в чьей-то мастерской, в студийной комнатке на Маяковке.
(Ростов)
Уже был диагноз, но еще была надежда.
Вагончик тронулся, мы вчетвером заселились в купе – Нина, Вероника Долина, Иртеньев и я. Направлялись мы на фестиваль «Ростовское метро». В Ростове-на-Дону нет никакого метро, но вот был такой фестиваль с прикольным названием, туда и направлялся большой московский поэтический десант.
Обещали призы, но какие – умалчивали. А время было нищее. Зарплату на фабриках выплачивали не деньгами, а собственной продукцией, неликвидами. Хрусталем, табуретками, сливовым повидлом в трехлитровых банках. Вот такие неликвиды креативно и преобразовали в призы. Мне вручили огромный керамический сервиз с цветочками цвета хаки.
Оставить его в Ростовской гостинице было неловко, еле до дома довез. Квартира маленькая, сервис большой, важный, с бесконечными кувшинами, молочниками, чайниками, кружками, расписными тарелками, мы его сходу кому-то сплавили подарили. Опасались, что круг замкнется, сервиз вернется. Обошлось.
Однако главный приз был заявлен изначально: путевка в санаторий у моря. Надо было, чтоб путевку получила Нина, поехала отдохнуть, чуть окрепла, сил набралась…
Нина всегда читала не избранные, а только что написанные тексты, а то и недописанные, почти черновики, то, что ей было важно именно в этот момент.
Результат был непредсказуем, а тут нужен был гарантированный успех, триумф, и мы с Иртеньевым взялись составить подборку ее стихов, самые гвозди, убойные хиты, которые любой зал на уши поставят.
Все получилось. Зал был в экстазе. Гран-при в кармане.
Нина ушла со сцены под овации, прочитав все так, как мы с Игорем ей прописали.
Я выступал сразу после Нины, стоял за кулисами. Уже объявили, я направился было к микрофону, когда Нина увидела меня и вдруг как-то зло прошипела:
– Ну что – этого ты хотел?
Я честно ответил:
– Наверное, все правильно мы сделали, даже уверен. Но знаешь, мне самому не хватило того мгновения, когда я перестаю понимать, что ты там лопочешь, куда тебя несет…
Когда все отработано, просчитано – это не про нее.
Мое поэтическое самолюбие было все-таки в том, чтобы зал завоевать, а ей не это было нужно.
В одном из писем она писала: «Вы все из десяти стихотворений, которые пишете, выдаете людям одно, а я все десять и еще сто недописанных…»
В посмертных книгах, тщательно ей самой подготовленных, стихи, дневники, эссе, записи снов, фрагменты акций – все то, что она сама объединяла универсально-жестким словом «тексты». И рядом с текстами невероятными есть невнятные, а есть и просто почти черновики.
Она никогда не собирала, не готовила свое «Избранное». Избранность вообще не была ей свойственна, она читала то, что в этот момент было в ее голове – на наших поэтических сходках, на вечерах, ночью по телефону.
Она играла, постоянно меняла маски – на листе бумаги, на сцене, но не в жизни. Шутя или всерьез, она любила повторять, что авангардная модель жизни художника – это дом, семья, дети, а все эти свободные взгляды на любовь, литературные пьянки с мордобоем и похмельным синдромом раскаяния – тоска, классика, рутина.
Как известно, в крутом нашем тогдашнем постмодерне оценок не давали и чувствствств не проявляли. Дурной тон.
Нина тоже старалась оценок не давать, но вот оставаться бесчувственной не могла. Ей так и не удалось скрыть переполнявшее ее чувство любви.
Она безмерно любила эту жизнь со всей ее бестолочью и неразберихой, любила свой дом, мужа, сыновей, любила друзей со всеми их стихами, женами, «пирогами и детьми», как она сама писала, со всеми закидонами, заморочками и прибамбасами, любила изысканные бальные танцы и фенечки из консервных крышек, любила нелепых, нескладных, косноязычных героев и героинь своих стихов.
В ее последних тетрадях – пронзительные стихи, она писала, отбросив свою вечную игру, впадая в неслыханную простоту. Они – о главном.
(Бибирево)
Сколько раз поэты из Москвы и еще невесть откуда собирались у Нины, и всегда этот столичный край света казался мне тоскливым с его торчащими без смысла и порядка коробками пятиэтажек среди пустырей и помоек.
Все изменилось, преобразилось в день ее похорон.
Прямо напротив ее окон возникла эта маленькая тихая церковь, там и отпевали.
Наверное, церковь эта всегда здесь была, но за бараками-заборами не разглядел.
Потом на старом Хованском кладбище мы прощались с Ниной, прощались со своей молодостью. Нам предстояло жить иначе.
Растерянные и потерянные, мы вышли из тесной ее квартирки, с нескладных поминок, из обоссанного окрестными котами и алкашами подъезда.
Бог знает откуда появились эти тонкие, только что невесть кем посаженные деревья. Будущий бульвар?
В оглушительной предутренней тишине, в неверном свете ночных фонарей, во всем возникали какие-то робкие намеки на обретение смысла и цели…
А не во имя ли этого и сам поэт, и жизнь его, и смерть?
Тогда же Воденников, работавший на каком-то самом центральном радио, предложил сделать передачу о Нине.
Мы готовили программу, нашли много пленок с записями, слушали у него на работе, где за соседними столами сидели солидные радиодамы…
Нины уже не было, но был голос – живой, страстный, провокативный, и он будоражил. Дамы перешептывались, возмущались, демонстративно выходили…
Много позже Тимур Кибиров позвал меня на радио «Культура», он вел там передачу, где поэты читали стихи других поэтов, давно ушедших. Когда он позвонил, предложил, спросил, кого буду читать, я ответил: Ходасевича.
А когда пришел в студию, сказал Тимуру: передумал, Ходасевича и без меня прочтут, буду читать Нину Искренко. Он, конечно, знал Нину, не так близко, может быть, но знал, а после передачи сказал: какие тексты!
Их было очень много у нее, разных текстов, и, может, самые сильные, пронзительные не добрались до читателя, как не добрались до Кибирова, потерялись среди других, проходных…
Недавно поэт Максим Жуков затеял в Переделкине встречи, назвал их «Клуб чтения поэзии». Перед каждой вывешивает на сайте подборку стихов поэта, о котором будет речь. Так было и перед вечером, посвященным стихам Нины Искренко.
Марк Шатуновский переслал мне несколько характерных откликов:
«Мммдааа… Прочел подборку… Ну и ну…», «В первом же стихотворении – пропаганда курения, беспорядочных половых связей и насилия. И это на фоне традиционных ценностей и возрождения русской культуры…», «Куда направить официальную жалобу на выбор такого контента, позорящего Переделкино и противоречащего повестке власти?» и т. д.
«Что Нина вытворяет через 30 лет после своей смерти!» – добавил Марк уже от себя.
(Брюсов)
«Валерий Брюсов» – трехпалубный речной пассажирский теплоход проекта Q-06, построенный в 1985 году на верфи Österreichische Schiffswerften AG в австрийском городе Корнойбург. Тогда же он вместе с однотипными судами «Александр Блок» и «Сергей Есенин» прибыл в Московское речное пароходство, где и проработал на туристических линиях до 1992 года (по другим данным, до 1991 года).
Речной красавец, рассчитанный на беззаботную круизную жизнь, но судьба распорядилась иначе.
В условиях внезапного капитализма «Брюсов» оказался абсолютно не рентабельным, встал на прикол в самом центре Москвы, где под сенью расположившегося по соседству могучего церетелиевского Петра исправно служил плавучей гостиницей, рестораном, казино и борделем.
Однако двадцать лет спустя речной бордель тоже потерял рентабельность (с чего бы?), и корабль решили преобразовать в актуальное арт-пространство. Видимо, на эту мысль навело соседство «Брюсова» с Домом художника и Новой Третьяковкой.
Модная команда Brusov ship разработала проект «первого в мире креативного кластера на воде», но транспортная прокуратура, а затем Замоскворецкий суд не прониклись идеей «ревитализации теплохода как полноценного инфраструктурного модуля с учетом культурной и архитектурной идеологии близлежащих институций» и потребовали убрать корабль, где уже зарождалась вездесущая арт-жизнь, так и не успевшая оформить все надлежащие бумаги.
Финал был предрешен, но тут обнаружилось, что капитанская рубка может не пролезть под мостами, так что все снова застопорилось. Вот тогда-то, выйдя на набережную с интеллектуальной книжной ярмарки, квартировавшей тогда в Доме художника, мы набрели на осиротевшего «Брюсова», бесхозного, открытого настежь.
Все вышеизложенное – про горестную жизнь «Брюсова», про сбывшееся казино с борделем и несбывшийся креативный кластер с арт-пространством – я растерянно нагуглил, сидя с Наташей на ступеньках того самого корабельного трапа, где мы с сыном, а еще Пригов, Иртеньев, Нина Искренко, все со своими семействами, плюс невесть откуда взявшийся и куда канувший французский поэт Бруно были некогда запечатлены на известной фотографии в один из самых, быть может, безмятежных и счастливых моментов некороткой моей жизни.
С покоем и волей в дальнейшем как-то не сложилось, но мгновения радости, даже счастья – были. Именно здесь, на «Брюсове», хотя об этом ключевом факте его и нашей истории нет никаких упоминаний на просторах интернета.
Надя, жена Пригова, была как-то связана с речфлотом или с чем-то около, в детали мы не вдавались, просто отозвались на приглашение, поплыли на халяву (да еще и на «Валерии Брюсове») по Волге в качестве наглядных пособий для неких невнятных из дальних стран слетевшихся литературоведов, славистов, а может и просто окололитературных людей, не помню, да и не важно.
И ничего взамен, только иногда по вечерам читать стихи.
Люблю плыть по рекам, по Волге, по Енисею, дышится легко, а тут еще мы не просто туристы какие-то, нас ждут, на причале встречают, и друзья-поэты прижимают морды к иллюминаторам своих кают, рожи корчат, и тут же семьи наши, и дети наши носятся по палубам, нас любят, нас привечают, кормят-поят, и мы дни напролет и ночи напролет – вместе.