Следующим (и тоже ненадолго) заступил на этот пост мой теперь уже старинный друг-приятель Марк Шатуновский, с которым мы как раз перед тем познакомились на студийной летучке.
Бессмертным на капитанском мостике оказался только руководитель студии Игорь Волгин, который при таких вот неблагонадежных старостах выжил и ведет студийные занятия по сю пору.
Мировой рекорд, наверное? Гиннес?
В США нет министерства культуры (и как они обходятся без?), но есть Национальный фонд искусств, во главе которого однажды оказался Дэйна Джойя, поэт, автор эссе «Нужна ли поэзия?». Став начальником, он со свойственной в Штатах даже поэтам практичностью ответил на свой риторический вопрос шумной кампанией по возвращению популярности чтению вообще и поэзии в частности, в рамках которой и предложил мне составить обширную антологию современной русской поэзии.
К тому времени московские поэты уже обрели некоторый опыт заокеанских выступлений, чем приятно было козырять воротясь, однако по факту турне ограничивалось эмигрантскими закутками и кафедрами славистики уездных университетов. Представляя вышедшую антологию, наш перекати-поле-десант, пожалуй, впервые в новые времена выходил к неожиданно большим аудиториям, невесть почему готовым слушать русских поэтов.
Сперва гремучая смесь пафосных атрибутов официального трипа с сугубо частной сутью стихотворного ремесла коробила. Программа была пугающе обширна, переполнена обстоятельствами времени и места. Чикагская часть начиналась незатейливо, но решительно: «8.00. Завтрак с профессором Кутиком».
С Ильей мы давно не виделись, после объятий не мог не осведомиться:
– Илюша, «завтрак с профессором Кутиком» – это сначала йогурт, потом водка или сначала водка, потом йогурт?
Следом за понабравшимся академической респектабельности Кутиком литературно позавтракать с нами подтянулся Раф Левчин, о существовании которого я, честно говоря, подзабыл за те три десятилетия, что прошли с одного скандального поэтического вечера, где мы оба читали стихи. Раф оказался навеки обижен именно этим обстоятельством: остальные – вот они, а про него забыли. Пришибленный успехом того ставшего легендарным действа, он не мог говорить ни о чем другом. Законсервированная в чикагской глуши обида стала темой не только того завтрака, но всей его жизни.
В Вашингтоне нас озадачили: выступлений много, залы большие, но самое важное завтра – итоговый вечер в Библиотеке Конгресса, в присутствии (забыл кого), а также (забыл кого) и (забыл кого). Пиджак и галстук обязательны.
И где их взять? Я считался самым ответственным в нашей птице-тройке, что было нетрудно на фоне Лены Фанайловой и Юлика Гуголева. Однако Гуголев оказался предусмотрительней, на дне его дорожной сумки ждали своего часа не только пиджак, но и галстук. Даже два. Уже легче. С утра сбегал трусцой в ближайший секонд-хенд, нацепил невнятный пиджак, в котором и взошел под монументальные своды Библиотеки Конгресса.
В фойе, где суетливая публика затоваривалась нашей антологией в блекловатой обложке и колой в красных картонных стаканах, меня ждал новый эпизод сериала «Встречи с прошлым». Опершись о псевдоантичную колонну, стоял Алексей Цветков с глазами неотсюда.
Незадолго до Цветков внезапно вернулся к стихам после почти двадцатилетнего перерыва, и его книжка поразила новое поколение невозмутимой поступью философа, олимпийца, мизантропа и космополита.
В ту нашу встречу Цветков был как-то особенно грустен, неряшлив, потерян. Особенно на фоне наших полосато-гуголевских галстуков. Классно все совпало, Алексей здесь, тоже, конечно, с нами выступит, должен выступить, тем более что и в антологии, естественно, есть его стихи. Надо организаторов предупредить.
Оглядываюсь в поисках долговязого Джойи, его не вижу, зато вижу входящую в зал школьную мою любовь. Ту самую. Еще один флешбэк затянувшегося ностальгического сериала?
И все былое, и все такое… Нет, врать не буду. Не встрепенулось, но все же. Казалось, тот острый приступ гормональной графомании, ворох стихов, как больше никогда, канул без следа, но тут из дальних отроческих байтов памяти всплыла строчка: вздернутый к вам нос. Почему к вам? Бог весть. Впрочем, нос и теперь был все так же мило-курнос.
Как больше никогда? Нет, был, был еще один выброс, не меньший ворох текстов.
Казенный лагерь, где из нас, рядовых необученных студентов мехмата, второпях клепали офицеров запаса. Все за тебя расписано от подъема до отбоя, целый месяц не нужно заморачиваться, что делать со своей молодой бессмысленной жизнью, куда себя девать, руки-ноги заняты, голова свободна…
Не только недочищенные сапоги и недозатянутый ремень – все во мне было поперек приставленному к нам старшине. Сам я был ему поперек.
Однажды он вызвал меня:
– Завтра с утра комиссия, – он выразительно поднял глаза к отсутствующим в тесной каптерке небесам. – Хотят посмотреть, как тут у нас студенты-москвичи живут, срочно нужен боевой листок про ваши будни.
– А я причем?
– Есть сведения (вот сволочи, предатели), что тебя в вашей университетской газете печатали, в общем, не обсуждается. На сутки от всего освобождаю, пиши, рисуй, после отъезда комиссии – увольнительная.
– Ладно, попробую, аналог дайте.
– Какой еще аналог?
– Аутентичный боевой листок.
– Наш, что ли? Пришлю. И не «Ладно», а «Есть!».
Принесли выразительный листок местной солдатской роты. Сваял один к одному, но не в прозе, а в стихах, заполировав пятистопный ямб рифмами типа портянки-мехматянки.
Листок прикрепили на видном месте. Перед отбоем старшина услышал, как однокурсники зачитывают фрагменты чуть не хором и дико ржут, заподозрил, но было поздно, махнул рукой, ушел.
Звезда на погонах приехавшего начальника была одна, но очень большая. Приветствуя наш кривоватый строй, он процитировал четверостишие из моего листка.
Все. Старшина с тех пор обходил меня стороной, невидимым циркулем круг описывал.
Пожалуй, это единственный раз в жизни, когда муза меня хранила. Муза в одеждах цвета хаки.
Из внезапных воспоминаний о школьной любови и прочем не без труда вернулся в неспешно заполняемый публикой зал, к Цветкову, от него к Джойе, которого нашел на сцене, досконально проговаривающим с ведущим все детали выступления.
– Нет, Evgeny, никак нельзя. Конгресс, – и он, как тот армейский старшина, поднял глаза к потолку. – Вот утвержденная программа, никаких изменений, никакого Цветкова. Трое прилетевших из России, все.
– Но без Цветкова невозможно, это большой русский поэт, и он, естественно, есть в антологии, он должен выступать с нами…
И мы сдались, выступили. Почему не настоял, что без Цветкова никак, откуда это подчинение чужому ритуалу, начиная с дурацких галстуков? Зачем? Выгнали бы? А даже если?
В конце концов, антология уже вышла, вот она, на двух языках, и в твердой обложке, и в мягкой, бери не хочу.
С Приговым или Арабовым, с другими, ну не знаю, с Гандлевским или Рубинштейном мог долго не видеться, но при встрече диалог продолжался с абзаца, с запятой или даже без запятой, как это принято нынче в стихах. С Цветковым иначе, с ним было сложнее, и, похоже, не только у меня. Он был рассеянно-герметичен, открываясь скорее в текстах, да и то…
После выступления мы сидели в соседней забегаловке с пивом и крылышками. Я начал было про школьную любовь, полируя оживлением возникшие шероховатости, пока не понял – он не здесь, он не то чтобы не обижен, но ему не до того в непростых его отношениях с мирозданием.
Меж тем мы вырастали из этих студенческих поэтических посиделок, покидали гнездо, Бахыт вслед за Цветковым улетел за кордон, тогда казалось – с концами, навсегда, я появлялся в студии эпизодически, а Сопровский в тот вечер, похоже, и вовсе случайно забрел.
Читали новые стихи по кругу, потом Саша подошел, как всегда, расхристанный снаружи и абсолютно собранный, сосредоточенный внутри, и со всей свойственной ему в таких случаях серьезностью и ответственностью за русскую литературу в целом дал оценку прочитанному мной – да, вот это то, что надо, а здесь не очень, позвал к себе – почитать побольше, поговорить о стихах и жизни.
Он работал бойлерщиком, сидел ночами в районной поликлинике.
Вход в подвал я нашел не сразу, звонок не казалось, что живой, но сработал, Саша распахнул дверь и широким жестом пригласил к столу.
Я привез, естественно, и закуску не забыл, мы читали друг другу стихи, свои, не свои, и в какой-то момент, уже совсем хороший я говорю:
– Саша, а где бойлер?
У Сопровского было два агрегатных состояния – он был либо очень серьезен, даже мрачен, либо шутил, тоже очень своеобразно, и сам отрывисто хохотал.
Он посмотрел на меня пронзительными наполеоновскими глазами из-под челки и спросил:
– Какой бойлер?
– Ну если ты бойлерщик, то должен быть бойлер!
Пауза. Он смотрит на меня не мигая и заключает:
– Логично.
И мы пошли искать бойлер. И мы его нашли – не наощупь, а на слух. Он булькал. Значит, он и есть бойлер.
Довольные результатом трипа по темным подвальным закоулкам, мы вернулись к столу. Я слегка протрезвел от железной логики собственного вопроса и последующих блужданий и говорю:
– Слушай, а в чем заключается твоя работа?
– Как в чем? Я бойлерщик, – сказал Сопровский не без гордости и добавил: – Ночной.
– И что? Что ты должен делать?
– Ну как, если что, я должен позвонить, вот телефон, – и он указал на допотопный черный агрегат на стене, на который была наклеена бумажка с номером – видимо, куда именно звонить, если что.
Я упрямо продолжил постигать суть работы ночного бойлерщика:
– Саша, а как ты будешь знать, что что-то случилось, мы же только что еле нашли этот бойлер?