Представила заведующего, напоминавшего сельского кюре из классического французского романа: круглолицый, в очках, волосы горшком.
Я не мог не сказать, что в России такие комнаты называются красными уголками. Круглолицый захихикал.
По одной стали заходить женщины-заключенные.
Блузоны, свитера, лосины, кроссовки. Своим излишне спортивным видом они напоминали тургруппу.
– Луиза, ты перекрасилась? – оживились женщины при виде яркой блондинки, величаво прошествовавшей мимо зарешеченного окошка и занявшей место в первом ряду. Они готовы были долго обсуждать это событие, но ведущий напомнил, что их привели «слушать поэзию».
Женщины внимательно слушали стихи как на хинди, так и на русском, потом переводы, которые читал Бертран. Здесь ценили любые формы человеческого общения.
Одни слушательницы были замкнуты, другие, наоборот, чрезмерно разговорчивы. Перекрашенная Луиза не умолкала, она была просто счастлива, что я из Москвы.
С лучащимися глазами и ослепительной голливудской улыбкой она поведала, что тоже была в Москве, когда участвовала в съемках фильма Бондарчука «Красные колокола» (??). Рассказала, как ее поразила барская квартира режиссера прямо у Кремля, многочисленная прислуга в доме.
Потом столь же подробно описала жадно слушавшей аудитории свой бурный роман с одним ленинградцем, который был связан с мафией, а позднее, уже в перестроечной суматохе, внезапно возник у ее дверей в Лос-Анджелесе.
Как было отделить в рассказе Луизы правду от очевидного телесериального мыла? Да и зачем?
Вопросы ставили в тупик: «Вы предпочитаете есть в гостинице или в городе?» Что и как отвечать обреченным на тюремную баланду, пусть даже и французскую?
Однако зечки наперебой стали советовать, где в городе стоит пообедать, где поужинать, что именно в каком кафе заказывать, сколько это будет стоить…
Все это походило на театр абсурда и именно потому было реальностью. Видимо, так они утверждали свою связь с внешним закрытым для них миром.
Спросили, конечно, и про русские тюрьмы. Не люблю разговоров с иностранцами про наши ужасы, но тут не пожалел красок. Пусть (подумал) им будет легче хотя бы оттого, что где-то еще хуже.
Женщины жалостно ахали.
– Но суть-то везде одна: вы сейчас отсюда уйдете, а мы останемся, – неожиданно спокойно сказала Луиза.
– Так где же ваш Бунимович?
– Не явился?
– Он что, снимает свою кандидатуру?
– Какой еще Париж?
– Какой фестиваль?
– Какие поэты?
Шамиль не успевал отвечать, да этого и не требовалось.
– Он же учитель, – язвительно отчеканила Председательница, – согласно вами же представленным документам. Вы бы уж придерживались какой-нибудь одной версии… – добавила она даже ласково, что было еще хуже.
– Он правда учитель. Хороший. У него мой племянник учился, – вдруг подала голос Член избиркома, до того молча сидевшая там, где выстроенные большой буквой «П», покрытые зеленым сукном столы образовывали прямой угол.
Председатель посмотрела на нее долгим, немигающим, ничего не выражающим взглядом. Больше Член избиркома из своего прямого угла не вякала.
– Он правда учитель. У вас в деле справка есть. Сейчас в школе каникулы. А справку, что он поэт, я не брал, – честно признался Шамиль. – Но если надо – принесу.
(Интересно, где он собирался брать такую справку?)
– Значит, мы тут сидим, дожидаемся его, а у него каникулы?! Париж у него! Это вам что? Цирк? Балаган? Это избирком! Кандидат не уважает! – снова включился возмущенный актив избиркома.
Шамиль продолжал обреченно, на одной ноте, блеклым драматическим тенором вести свою арию: ну вот же закон, вот же статья, дефис три, абзац два, здесь написано, что можно по доверенности.
– Нет, ну конечно, – наконец изрекла Председательница, вспомнившая, что она не только лидер возмущенной общественности, но еще и (согласно диплому) юрист. – Такая возможность предусмотрена, если, например, кандидат болен, в больницу попал…
– Он здоровый, там справка есть, – испуганно возразил Шамиль, как будто он домашней скотиной на рынке торговал.
Разговор зашел в тупик. Председательница прервала заседание. Ушла звонить, получать указания.
Члены избиркома встали размять свои затекшие члены.
Та, у которой племянник, осторожно подошла к Шамилю, объяснила, что у них такого никогда не было, но на инструктаже предупреждали, что вот так, заочно, регистрируются бандиты, которые не рискуют приезжать из-за кордона, пока не получат депутатскую неприкосновенность.
– И получают? – проявил ненужную заинтересованность Шамиль.
Председательница вернулась мрачная.
– Имеют право. Выдайте им, – она махнула рукой в сторону Шамиля, множественным числом которого выразила все скопившееся презрение к таким как.
Сама вручать мандат не стала, передала по цепочке не глядя – как водитель в переполненном автобусе пассажиру с заднего сиденья.
Последней, у самой ножки буквы «П», с лицом, испуганным навсегда, сидела Секретарь избиркома.
Она протянула Шамилю мандат, но при этом сама двумя руками вцепилась в заветную бумажку, не отпускала, оглядывалась, как будто чего-то ждала…
Круглолицый внезапно встрепенулся: время истекло, давно пора на обед.
– Здесь распорядок жесткий, – зачем-то извинился он перед нами, – вы сами выход найдете? А то им без меня нельзя…
Мы закивали: ну конечно, конечно. Попрощались. Вышли в коридор.
Чего проще – самостоятельно выйти из французской тюрьмы, где двери не грохают и не лязгают, как все в тех же боевиках.
Бесшумная электроника, горят-мигают разноцветные лампочки. Интересно, а какая из них – выход, а какая – сирена общей тревоги? У кого и что спросить? Не подскажете, как выйти из тюрьмы?
С трудом обнаружили окошко, где нам вернули паспорта и фотоаппараты. Однако предыдущая вахта уже сменилась и про беспаспортного индийского поэта не предупредила.
– Наверное, он специально черные усы себе приклеил, надеялся, что из женской тюрьмы уж точно выпустят, – неудачно пошутил я, чтоб снять напряжение.
Бертран засмеялся. Индиец не улыбнулся.
Я спросил охранника, за что здесь сидят и какие у них сроки.
– В среднем лет по десять-пятнадцать. В основном за убийства – мужей, любовников, своих детей…
Тут я наконец увидел на стене напротив телефон-автомат. Спросил, можно ли позвонить.
Охранник разрешил, но, когда я взял трубку и заговорил на непонятном языке, заметно помрачнел. Под его взглядом я стал немногословен.
Шамиль рассказывал, как подписи принимали, как мандат получал. В попытке оптимизма добавил, что нас во всяком случае запомнили, поскольку заочно из-за границы регистрируются только те, по кому тюрьма плачет.
– А я как раз из здешней тюрьмы звоню.
Шамиль озадаченно умолк.
– Потом объясню. Звонить дорого. Пока!
– Приезжайте скорей, мы вас ждем!
Тут до меня наконец дошло, что мой начштаба расстроился: подписи собрали, зарегистрировали, а я не выразил ни особого удивления, ни особой радости, ни особой благодарности.
Хотел было выразить, но Шамиль уже повесил трубку.
Подумал, что если выберут, сделаю в Москве всемирный фестиваль поэтов. С Бертраном и Сачидананданом в Бутырке выступим.
Отметил: впервые думаю о том, что буду делать, если на самом деле выберут.
2015
Встретимся у Мандельштама
В Москве открыт памятник Осипу Мандельштаму.
Удалось обойтись без гимнов и ковровых дорожек.
А начиналось почти водевильно.
Внезапный звонок давным-давно потерянного университетского приятеля. Серый весьма дальновидно учился на экономфаке и в результате оказался вице-президентом крупного банка. Он спросил просто и по-деловому: что нужно, чтобы поставить в Москве памятник Мандельштаму?
Ответ был тоже прост. Деньги нужны. Остальное не проблема.
Такой я был наивный. Но об этом ниже. А тогда казалось – проблем не будет, поскольку уже имелось одобренное Мосгордумой соответствующее мое предложение на пару с Мандельштамовским обществом.
На всякий случай уточнил в том памятном разговоре, что надписей типа «Мандельштаму – от АБВГД-банка» или там «Великому художнику слова от группы манагеров» на постаменте не будет.
– Ты за кого меня принимаешь? – обиделся приятель.
– Извини, давно не виделись. Мало ли что.
Денежный вопрос банкир Серега брал на себя.
И все-таки решили, что будет сбор средств людской, по подписке. Как некогда на памятник Пушкину, как совсем недавно на памятник бездомной дворняге, демонстративно забитой каким-то подонком в переходе у метро.
Пушкин, дворняга, Мандельштам – подходящая компания.
Деньги-деньгами, но нужно постановление властей и прочие бюрократические затеи.
И тут весьма кстати мэрия Рима подарила Москве памятник Данте.
На открытии весьма аскетичного Данте в саду «Эрмитаж» мэр неожиданно для всех цитировал Мандельштамовский «Разговор о Данте».
Сам вспомнил? Референты подкинули? Да не все ли равно! Это шанс. Куем Мандельштама, пока горячо.
Поговорили тут же, в дантовой тени (согласился), откуда меня вынесло к плотному кольцу ожидавших мэра журналистов. Дело было накануне московских выборов, и всех интересовало, о чем это депутат из оппозиционной фракции с мэром договаривался?
– Мы договорились поставить в Москве памятник Мандельштаму.
Свора «политических» журналистов восприняла мой ответ как откровенное издевательство. Конечно же, выборы на носу, а этот пургу несет…
Однако жизнь закипела. Создали инициативную группу во главе с Олегом Чухонцевым, Сергей Толстиков взялся за всю финансовую сторону.
Где ставить памятник?
Мандельштам, как известно, был абсолютно безбытен, и есть десятки адресов, где они с Надеждой Яковлевной ютились то у друзей, то у поклонников.
Замечательная мемориальная доска работы Дмитрия Шаховского висит на флигеле нынешнего Литинститута на Тверском бульваре. Там поэт жил у Пришвина, есть забавные пришвинские воспоминания, как Мандельштамы спали у него на обеденном столе.