Единственный официальный адрес поэта в Москве – снесенный дом в Нащокинском переулке, откуда его и забрали почти сразу после того, как дали ордер на комнатку в этом доме.
Может, затем и дали, чтоб был точный адрес, откуда забирать?
Дома давно нет, но остался след от него на стене элитного сооружения, достроенного для брежневской номенклатуры.
Красивая вообще-то идея – включить этот след в памятник поэту.
Все, что осталось от.
Однако в итоге получался памятник Мандельштаму во дворе номенклатурного дома.
Что ему там делать – автостоянку охранять?
Бродили вокруг, нашли небольшой пустырь неподалеку, ближе к Арбату, на пересечении Нащокинского с Сивцевым Вражком.
Запросил документы. По официальным бумагам пустырь в самом центре города был подозрительно свободен.
Однако вскоре выяснилось, что место по факту уже продано некоему «Салону красоты».
Призрачные шансы отвоевать пустырь у салона при отсутствии у них каких-либо бумаг были, но бороться Мандельштамом с парикмахерской показалась делом пошлым.
В общем, «Власть отвратительна, как руки брадобрея». Поэт всегда прав.
Перебрали еще несколько мест, где Мандельштам останавливался, жил у кого-то, ходил, ел, спал…
Глухо.
И тут возникла мысль о Старосадском переулке, где Мандельштам не раз жил у брата, написал «За гремучую доблесть грядущих веков…», «С миром державным я был лишь ребячески связан…», «Сохрани мою речь…».
Дом этот сохранился, окна смотрят на скверик между синагогой и Ивановским монастырем. Убедительный контекст.
Скверик такой маленький, кривой, заброшенный, на взгорке, что не только парикмахерскую туда не воткнешь, но даже пункт обмена валюты. Как раз для Мандельштама.
Решили провести независимый конкурс.
Конкурсы обычно проводят власти – городские, федеральные. Однако нигде не написано, что нельзя самим.
В условиях конкурса прописали максимальную свободу: «Дать наилучшее решение образа поэзии Мандельштама». Пошли под предводительством ответсека инициативной группы Нины Городсковой по московским мастерским, искали скульпторов, для которых Мандельштам – это не просто заказ, не дядя самых честных правил, не очередной конь в пальто.
Выставку проектов открыли в Доме скульптора, том самом, который после этого задумали у скульпторов отнять и где они проводили голодовку.
Все получилось.
Нас уверяли, что скульпторов в Москве нет, пугали всем известными не к ночи помянутыми именами.
А работы оказались такими, что любую не стыдно было выбрать.
Газеты печатали фотографии всех шести проектов, обсуждали…
Мы приняли честное, но непривычное решение: в жюри (несмотря на обиды и непонимание) не вошел никто из нас, из инициативной группы, никто из литераторов, литературоведов, никто из Мандельштамовского общества. Не книгу готовим, памятник. Нужны были люди, знающие в этом толк, скульпторы, архитекторы, искусствоведы с репутацией – профессиональной и человеческой. Такие еще встречаются.
В день итогового выбора жюри меня донимали братья-журналисты.
– Ну поймите и нас, нам утром выходить, вы скажите заранее – только нам, по секрету, мы никому ни-ни…
Ни один, включая самых интеллигентных обозревателей отделов культуры, не верил, что на самом деле ни я, который заварил это безумное дело, никто другой из организаторов не знает, каким будет вердикт жюри.
Выиграл замечательный проект скульпторов Дмитрия Шаховского и Елены Мунц, архитектора Александра Бродского.
На оглашении итогов я чувствовал скорее не радость, а неловкость. Получалось, что те, кто не выиграл, работали вроде бы зря.
Конкурс завершился, победитель определен, но все участники продолжали работу над образом поэта. Андрей Красулин показал на специальной выставке уникальные вариации на темы поэзии Мандельштама, а Лазарь Гадаев существенно доработал первоначальный вариант, его памятник нашел свое место в Воронеже, и он дожил, дожил до открытия, хотя уже и не смог приехать.
И совершенно беспрецедентная выставка всех этих работ открылась много позже в РГГУ.
Беспрецедентная – потому так не бывает, чтобы уже после конкурса, после объявления победителя снова выставляли все работы. Но было.
Впрочем, казавшийся кульминацией и итогом результат конкурса оказался только началом весьма некороткого и непростого пути.
Вспоминается масса эпизодов – теперь забавных, а тогда отчаянных, поскольку возведение памятника каждый раз оказывалось под угрозой.
Чего стоит одно только настоятельное предложение-требование местной управы перенести памятник в другое место, поставить Мандельштама на осиротевший постамент, оставшийся от снесенного в перестроечном вихре памятника Ленину в соседнем Потаповском переулке.
Сам памятник Ленину, от которого осталась эта тумба, был некогда установлен на месте снесенной церкви Успения Богородицы. Только Мандельштама там не хватало.
Потом долго тянули, откладывали возведение памятника из-за каких-то временных вагончиков для строителей, которые так и не появились.
Зато появился Джон Хай, американский поэт и переводчик «Воронежских тетрадей». Пригласили мы его на открытие памятника, приглашение то ли забыли отменить, то ли было уже поздно.
Устроили Джону вечер поэзии и переводов, выпили изрядно, чтоб он уже точно не мог вспомнить, был ли памятник, не был, и отправили его, довольного, восвояси.
А труба, одна труба чего стоит!
Пришло сообщение, что памятник откладывается на неопределенное время, потому что по этому месту пройдет согласованная во всех инстанциях труба. Именно труба, которую проложат к некоему многоэтажному дому с подземной парковкой, который тут предполагают возвести.
И тут невозможно было не вспомнить мандельштамовское: «Почему же ты дуешь в трубу, молодой человек, полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек».
Все-таки настоящий поэт – всегда провидец.
Снова борьба, письма, звонки, совещания, протоколы, решения, отменяющие прежние решения.
Попутно выясняется, что на мифический дом, к которому труба, вообще никаких распорядительных документов нет. Но открытие памятника вновь откладывается…
И вот, когда уже все было готово, утверждено, согласовано, снова звонок из Комитета по культуре:
– Мы готовим итоговое постановление о памятнике Мандельштаму, и тут возник один вопрос…
– Что еще? – обреченно спросил я, заранее готовый к любым новым закорючкам и проволочкам.
– Видите ли, дело в том, что в московском законе написано, что памятник можно устанавливать только через десять лет после смерти. Ваш Мандельштам соответствует? – спросил меня абсолютно серьезно чиновник из Комитета по культуре.
– Соответствует! – с неуместной радостью воскликнул я.
Похоже, впервые «ваш Мандельштам» чему-то соответствовал.
Этот чиновник от культуры давно на пенсии. Уверен, новое чиновное поколение по такому поводу звонить уже не будет. И не потому что не могут не знать, а потому что в интернете найдут.
Но это был не последний звонок. Из того же бдительного комитета по культуре уже другой голос, звонкий, молодой:
– У вас там на постаменте цитаты Мандельштама. Кто их утвердил?
Ко всему вроде бы уже привыкший, я все же оторопел. Интересно, какая инстанция должна утверждать тексты Мандельштама? Интересно, они Данте уже утвердили? А Гомера?
Однако медлить было нельзя, и я уверенно ответил:
– Все тексты проверил Юрий Львович. Лично!
Сработало.
К тому же это было правдой.
Поскольку многие тексты поэта были напечатаны десятилетия спустя гибели поэта, существуют многие разночтения. Вот я и попросил Юрия Львовича Фрейдина, сопредседателя Мандельштамовского общества и хранителя архива поэта, со свойственной ему щепетильной тщательностью все выверить.
…Когда наконец начались работы в Старосадском, я примчался туда. Архитектор Александр Бродский сделал невероятное – из крохотного пустыря на задах заброшенного флигеля сделал монументальное, античное, абсолютно мандельштамово пространство!
На выложенной грубым камнем площадке никого не было, только пожилой тощий дворник в ватнике тщательно и сосредоточенно сметал осенние листья.
Подошел ближе.
Это был скульптор Дмитрий Шаховской, который не уходил оттуда ни утром, ни вечером.
Перед открытием памятника меня расспрашивали о его званиях и наградах. Их нет.
Как, впрочем, их не было и у Мандельштама. Но в среде художников и скульпторов каждый знает этого тонкого и глубокого мастера с абсолютно безупречной репутацией.
Его соавтор, скульптор Елена Мунц, все никак не могла решить – то ли уже установить голову поэта, то ли в самый последний момент. Она лепила Мандельштама не к конкурсу. Тридцать лет работала, возвращаясь к его стихам, прозе, письмам.
В этой мандельштамовой голове – не привычный образ жертвы массовых репрессий, а счастье победы поэта, сила дара которого преодолевает трагедию его жизни и времени.
На открытии я читал «За гремучую доблесть…» – у постамента памятника, под окнами комнаты, где Мандельштам написал эти строки.
2008
О некоторых упомянутых в книге поэтах и институциях
Арабов Юрий Николаевич (1954, Москва – 2023, Москва) – поэт, прозаик, сценарист. Принадлежал к кругу поэтов-метареалистов.
Окончил ВГИК. Дебютировал в кинематографе как сценарист фильма «Одинокий голос человека» (1978, выпущен в 1987). Постоянный соавтор Александра Сокурова, сценарист двенадцати его лент. С 1994 года возглавлял кафедру кинодраматургии ВГИКа.
Участник студии Ковальджи, один из создателей клуба «Поэзия». Первая полукнига стихов «Простая жизнь» (1991, вторая половина книги – «Референдум» Нины Искренко). Автор книг стихов, романов, сборника кинопрозы, книги эссе «Механика судеб». Стихи и проза переведены на многие языки.
Стихи Арабова насыщены образами современности, подключаемыми к сфере «вечной» метафизики; в этом подключении (которое критик Дмитрий Бавильский сравнивает с привычным Арабову киномонтажом) состоит внутренний сюжет многих его стихотворений. Ритмически Арабов больше, чем все остальные метареалисты, наследует футуристам, в первую очередь Пастернаку и Маяковскому.