– Я же пошутил…
– Ну и шутки у тебя, Ерёма.
После всех суетливых и неловких посмертных хлопот нашли место.
Село Никольское, неподалеку от Домодедова.
Там церковь, погост. И Саша Волохов там, он же отец Александр.
Надо цветы по дороге купить. Вроде положено.
Ерёме?
Глупо.
Еще и загребут в цветочной лавке. Ковидная изоляция уже не тотальна, но мало ли.
Не загребут, отговорюсь.
И не тем отговорюсь, что еду друга хоронить, а тем, что еду на «мероприятие на открытом воздухе». А такое разрешено. Вот время…
Дальнейшее движение по навигатору снимает вопрос.
Цветочные лавки не просматриваются, нет даже бабуль на обочинах с букетиками в ведрах.
Подмосковная дорога нынче туннель, глухие заборы до небес.
Слева и вовсе кремлевская стена. И черные слезы чахлой жимолости у глухих парадных ворот.
Черные ягоды, горькие слезы. Романсъ.
(флешбэк № 2: черные слезы)
Неминуемое приближение того, что двадцать лет спустя, внезапно перейдя на латынь, мир назовет «миллениумом», впервые настигло меня перед афишей на входе:
ПОЭТЫ КОНЦА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
Крупно, по диагонали.
Мелко, внизу – две наши фамилии.
Печатать нас тогда не решались, да и мы по редакциям не бегали, но волна какая-никакая катилась, вот и пригласили нас в редакцию модной молодежной газеты выступить «для своих», в закрытом режиме.
Можно «разговаривать через губу», а вот «слушать через губу» – едва ли.
Однако собравшиеся «свои», ежедневно гнавшие миллионными тиражами всяческую комсомольскую туфту, которую сами презирали, слушали нас именно так. Через губу.
Что-то дрогнуло, поплыло, когда Ерёма начал читать «Старую деву»:
Да здравствует старая дева,
когда, победив свою грусть,
она теорему Виета
запомнила всю наизусть.
Неуверенные смешки, растерянные переглядывания.
Хохот нарастал, а Ерёма мрачно чеканил, гвозди вбивал:
Малярит, латает, стирает,
за плугом идет в борозде,
и северный ветер играет
в косматой ее бороде.
Сидевшая в первом ряду всей Москве известная суровым нравом критикесса, выносившая на страницах газеты свои еженедельные приговоры, беззвучно плакала, размазывая черные слезы заморской косметики по красному лицу…
Церковь на пригорке – очевидный новодел, но без понтов. Из тех, что собирают по кирпичику.
Припарковался у ворот, поднялся к крыльцу.
Потянул на себя дверь.
Открыто.
Заглянул.
Никого.
Вышел.
Никого.
Прислушался.
Порывы ветра доносят отдельные гортанные гласные и матерные согласные неспешного диалога.
Пригляделся.
Поодаль, на пустыре, двое работяг с лопатами.
Огляделся.
Какой-никакой простор.
Редкие домики тонут в зелени, остатки рощицы вдали. Левитан, «Над вечным покоем».
Компактная подмосковная репродукция.
За церковью погост. На траве в беспорядке разбросано несколько старинных гранитных надгробий, старательно очищенных, с проступающими надписями.
Тут нужны детали, подробности, отставной штабс-лекарь или там кавалерственная дама, пара трогательных полустертых эпитафий, пара имен с ерами и ятями, желательно добавить хрестоматийно блеснувшее (на солнце) горлышко разбитой бутылки, на худой конец – залудить про трепещущий свет и тихий ароматный воздух…
Поздно уже под прозаика косить, в блокнотике все фиксировать. И не до того.
Новых захоронений не видно.
Я туда приехал? Вроде время назначенное. Дурацкая привычка являться вовремя.
Галя сказала, что они заказали автобус, собираются в Москве, на Патриках, и урну привезут. Эти точно опоздают.
Но где Волохов, отец Александр где?
И узнаю ли его сорок лет спустя…
(флешбэк № 3: студия)
Я сижу по центру, за большим общим столом (староста!), Ерёма стоит в дверях, как будто и здесь, и где-то еще.
Студия Ковальджи, силовое наше поле, центр притяжения поэтического поколения.
Мы были очень разными не только в стихах, но и в жизни. Едва ли многие из нас где-нибудь когда-нибудь пересеклись. Если б не стихи.
Вот в дверях студии появляется воздушная Юля Немировская с коробочкой столь же воздушных пирожных (где она их находила среди мрачных неликвидов советской торговли?).
На перевязанные шелковой лентой безе с эклерами неодобрительно косится Ерёма. Безе и эклеры – не лучшая закуска для позвякивающего в портфеле дешевого портвейна. Сойдет…
Пригвожденный к столу ведущего, я предоставляю слово очередному стихотворцу и со с трудом скрываемой завистью наблюдаю, как Марк, Парщиков и Волохов бесшумно и ловко пробираются к выходу.
Ниоткуда возник мужик в жидкой бородке и глубокой печали.
Нешто Волохов? Не похож. Пониже, пожиже. И помоложе.
Невнятно поздоровались, спросил его про отца Александра.
– Уехал он куда-то. Видите: машины нет.
Уехал? Ничего не понимаю. Звоню Гале. Абонент вне зоны доступа.
Кому бы еще позвонить? Галя говорила, кто-то на своих машинах приедет. Кто? И, кстати, они-то где?
А те двое работяг? Может, что-то знают, может, там они могилу копают?
Уже не удивился, что и они исчезли.
Сквозь землю провалились.
Законы жанра.
(флешбэк № 4: исчезновение)
Невесть когда невесть почему мы оказались невесть где.
Ветер гулял в аэродинамических трубах московских окраин, еще и липкий снег сечет… Куда податься?
Спасительная мысль: неподалеку в панельной девятиэтажке проживает одна андеграундная поэтесса.
Ерёма проявил внезапный политес:
– Неудобно так заваливаться. Надо позвонить.
Будка телефонная на углу, роемся в карманах, двушек нет, нашлась одна.
Без толку – шнур оборван.
Что и требовалось доказать.
Да и номер я не так чтобы уверенно помнил.
На ощупь нашли подъезд, звоним в дверь.
Поэтесса открыла – тощая, босая, ошалелая, в слезах, соплях и черных кругах вокруг красных глаз.
Бросилась ко мне:
– Женя! Он ушел!!!
Он – кто? Ну не спрашивать же…
И тут я вспомнил (поздно!): ходил слух, что к ней переехал от законной жены один вполне официальный поэт, солидный такой, всегда при галстуке, как с доски почета.
Всех смущал, естественно, не сам адюльтер, а откровенное предательство, пошлая смычка андеграунда с официозом.
Судя по мизансцене, он только что сбежал обратно к жене. Поднимаясь в лифте, мы слышали тяжелый грохот ботинок бегущего по лестнице. Теперь понятно, чьи это были ботинки.
Да, попали. Как бы слинять. Промедление смерти подобно.
Я оглянулся, и… не обнаружил Ерёму.
Вошли мы вместе. Это точно.
Дверь за нами захлопнулась. Зуб даю.
Ерёма был тут же, в прихожей.
А теперь его нет. Нигде!
Слился со стеной?
Заплутал в дебрях малогабаритной двушки?
Торопливо и лицемерно посочувствовав поэтессе, я попятился к двери, рванул ручку за спиной, вылетел на лестничную клетку.
Деликатно закрыл за собой дверь.
Пусть этот гад, который застрял где-то там, в квартире, сам теперь расхлебывает!
И тут у лифта возник Ерёма.
Ниоткуда!
Я удивился и не удивился. В столбняке забыл о его способности бесследно исчезать, буквально растворяться в воздухе и потом ниоткуда возникать.
Мы молча вышли из подъезда, побрели к метро, не в силах переварить эти мексиканские страсти посреди московской зимы…
В кармане пискнул телефон. «Абонент появился в зоне доступа сети». Наконец с Галей созвонились. Скоро будут.
Пока говорили, подъехал пыльный жигуль, откуда вышли один поэт, один прозаик и две потрепанные музы.
Поэт знал место, повел нас за церковь через старые надгробия к ограде, показал свежий могильный колодец, прикрытый квадратной железякой на штырях.
– Тут и будет написано «Александр Ерёменко, король поэтов», – буркнул прозаик.
– Или «Старший матрос Ерёменко», – отозвался поэт.
Да, верно, когда он звонил, любил так представляться…
Наконец появилось то, что Галя назвала заказанным автобусом.
Вынесли урну, поставили на длинный дощатый стол во дворе, покрытый бесконечной клеенкой в разноцветный горошек.
Похоже, жизнь налаживается.
Как и смерть.
(флешбэк № 5: голодовка)
Все расселись за длинным столом вокруг праха Ерёмы в ожидании дальнейших указаний. Галя вызванивала пропавшего Волохова.
Юра, Ерёмин брат, приехал с женой из Германии – по своим делам, на неделю. Совпало.
Он не совсем кстати вспомнил, как втроем с Ерёмой и Волоховым, тогда еще не отцом Александром, направлялись они в такси на вечер поэзии «новой волны», где Ерёма вместо чтения стихов собирался объявить голодовку с требованием вывести советские войска из Афганистана.
Волохов всячески пытался эту опасную затею предотвратить, сначала словесно, выдвигая различные резоны, потом понял – бесполезно – и в отчаянии стукнул со всей дури бутылкой из-под пива по стеклу.
Он рассчитывал, что стекло в машине разобьется, ну хотя бы треснет, таксист сдаст их ментам, и затея Ерёмы сама собой растворится в обезьяннике ближайшего околотка.
Однако противоударное стекло не разбилось и даже не треснуло.
На вежливый вопрос Волохова, не сдаст ли водитель их все-таки в милицию хотя бы за хулиганское поведение, тот махнул рукой: себе дороже.
В итоге Ерёма выступил, голодовку объявил, никто его не тронул, никто вообще никак не отреагировал.
На следующий день он голодовку прекратил.
Войска остались в Афгане, их вывели три года спустя.
Галя звонит, Волохов не отвечает, поэт с прозаиком и музами переместились к могильным камням, удобно расположились, достали фляжку.