Юра вспомнил еще пару историй, потом спросил меня про прошлогодний кипеш в соцсетях: спасти Ерёменко! он в больнице! в опасности! к нему не пускают!
Рассказал ему, как пытался тогда объяснить главврачу Боткинской, что бомжеватый пациент в полном неадеквате, которого в ночном скверике на Бронной обнаружил прохожий (спасибо, скорую вызвал) и к которому теперь жену не пускают, – это известный поэт Александр Ерёменко, по его стихам диссертации пишут, международные конференции проводят…
Главврач выслушал недоверчиво, но Галю пустили.
(Это был вынужденный флешбэк. Не считается.)
Подошел здоровенный работяга с красным буддоподобным лицом и малярной кистью в банке.
Похоже, тот самый, которого я заметил на пустыре с напарником и тележкой.
Неторопливо, сосредоточенно, ни на кого не глядя и ни слова не говоря, он снял со штырей железный квадратик, положил на траву и стал красить в тот веселенький цвет, каким в годы нашей юности красили автобусные остановки, общественные сортиры и стены школьной столовой.
Зачем? Простая железяка лучше была.
Странно тут. И несуетно.
Ощущение, что все как-то образуется.
Как? Когда? Бог весть. Но образуется.
Это же Ерёма, с ним всегда так.
Даже сегодня.
Подошел к краю, заглянул в обнажившийся могильный колодец.
И что он видит? Просто яму… – далее по тексту.
Тут возник жидкобородый, который пожиже-помоложе:
– Отец Александр будет через пять минут.
(флешбэк № 6: хоспис)
Хорошо тем, у кого воспоминания плывут одно за другим, эдаким ностальгическим ледоходом по реке памяти. А эти расползаются и слипаются, как переваренные клецки в больничном супе.
Когда в больнице стало совсем плохо, позвонил Нюте. Перевели Ерёму в хоспис.
Для поездки в хоспис навигатор мне уже не нужен. Посещения, прощания становятся неминуемыми константами моего ежедневника.
Не знаю, хочу ли я видеть его таким, хочет ли он вообще кого-то видеть, узнаю ли его, узнает ли он меня.
Надо. Еду.
Я хочу видеть этого человека… Далее по тексту?
Дожил: мысли и воспоминания насквозь центонны и рифмуются как попало.
– Ну проведите, проведите меня к нему, – стоя посреди ночи, посреди дороги, посреди опустевшей Никитской, хрипит Ерёма есенинский монолог Хлопуши.
Я лениво тяну его за рукав, он делает шаг вперед, куртка остается у меня, а он орет:
– Я хочу видеть этого человека!..
Редкие водители объезжают нас, крутят пальцем у виска.
Хоспис не похож на больницу. Насколько возможно.
Обросший, запредельно исхудавший Ерёма говорит с трудом, цепляется за висящую над ним палку, чтоб приподняться в кровати. Цепляется за жизнь.
Большой нос, прищуренные глаза, борода лопатой, рубаха навыпуск, подпоясанная чем-то подобающим, чуть ли не веревкой.
Отец Александр мог бы без грима изобразить Льва Толстого в очередном многосерийном байопике. Он, кстати, ГИТИС заканчивал. Но, похоже, Волохов не играет, он теперь такой и есть. Едва различаю в нем того давнего встрепанного студийца-ковальджийца.
Вроде он и сам не знает толком, что и как делать.
Наконец, поддаваясь течению событий, спокойно сказал:
– Пошли в церковь.
Галя по дороге захватила коробку с урной.
– Прах вроде не отпевают, – буркнул прозаик.
– Это и не отпевание, – отозвался поэт.
Вошли молча. Немного нас. Дюжины не наберется.
Отец Александр надел положенное, убрал патлы за уши, разложил бороду поверх облачения.
Егор, сын Ерёмы, крупный мужчина с растерянным взглядом мимо, застрял на крыльце:
– Там написано: в шортах нельзя.
– Пусть входит! – махнул рукой отец Александр.
Включиться в последовавшее не получилось. Некстати вспомнив про ковидную опасность, малодушно отошел к открытому окну.
(флешбэк № 7: король поэтов)
Это неизбежно упоминалось во всех некрологах.
Король поэтов!
Звучит.
К тому же – правда.
Затеянная игра, невзначай ставшая литературной легендой и историей отечественной словесности, настоятельно требует одновременно былинного описания и дотошного следования фактам.
Итак, однажды безветренным, но дождливым ноябрьским вечером 1982 года в России одновременно возникли два места силы, два центра событий, два магнитных полюса.
Один – на подмосковной даче в Заречье, об этом позже.
Другой возник в самом центре города, на Большой Никитской (по тогдашней советской топонимике – улица Герцена, 47), и был обозначен скромной плашкой «Центр досуга молодежи Краснопресненского района».
На этот отреставрированный особнячок в духе ранней эклектики положил тогда глаз быстро набиравший популярность клуб «Что? Где? Когда?».
Однако знатоки из телеклуба, как и местные комсомольцы, как, впрочем, и бывшие хозяева этого уютного домовладения, как то: князь Шаховской, баронесса Розен, надворная советница Смирнова, гвардии прапорщица Неронова – не имеют никакого отношения к описываемым событиям.
Центр досуга молодежи, изможденный тяжбой останкинских телезнатоков с пресненскими комсомольцами, при этом мучительно размышлявший, чем бы таким покультурней прикрыть сомнительный, но весьма прибыльный бар с бутербродами и спиртным в розлив, что было в советские времена большой редкостью, в конце концов при не до конца проясненных обстоятельствах запустил на пару вечеров в месяц возникший средь диких степей московского литературного андеграунда «Клуб молодых поэтов» – не менее подозрительный, чем нижний бар, но все же…
Клуб прожил недолго.
Каждый поэт, прислонясь к дверному косяку, ждал своего выхода на подмостки и больше не ждал ничего.
При таком раскладе клуб был абсолютно нежизнеспособен и наверняка вскоре сам по себе сошел бы на нет, однако в конце сезона его весьма кстати с треском разогнали недальновидные столичные власти.
В итоге гонимый, запрещенный по велению сверху клуб молодых поэтов справедливо вошел в историю отечественной литературы как еще один загубленный на корню, затоптанный советской властью росток нового, свободного, неподцензурного…
Вошел – вместе с легендарными выборами Короля поэтов, состоявшимися в клубе в тот самый ноябрьский вечер 1982 года, в зальчике на втором этаже, куда вела лихо закрученная лестница с помпезными зеркалами.
Придумано было красиво.
Сначала появилось объявление.
На большом, прихотливо ободранном листе оберточной бумаги разновысокими печатными буквами при отсутствии заглавных и знаков препинания сообщалось о готовящейся необычной акции:
1. каждый не испугавшийся творческой конкуренции поэт должен отдать свое самое забойное не побоимся этого слова стихотворение в напечатанном виде поэмы и микропоэмы будут отклонены
2. собранные стихотворения будут переданы чтецам которые прочтут поданные стихи анонимно не называя имени автора
3. все пришедшие не только участвовать в конкурсе но и просто слушать а также участвовать в избрании победителя должны будут вписать свое имя в листок пущенный с этой целью по залу
4. каждому записавшемуся будет выдан листок для голосования
5. будет вывешен перечень конкурсных стихотворений по названиям без указания автора и обозначен порядковый номер каждого
6. после прочтения всех текстов каждый сможет проставить номера 3х не более понравившихся стихотворений в своем билете и опустить его в урну для голосования
7. счетная комиссия подсчитает голоса и объявит победителя
8. победитель будет поощрен разумеется не материально
Собственно, все так и происходило.
На небольшой эстраде стоял венский стул с табличкой «стул короля поэтов» (много позже, будучи выставленной в Литературном музее, эта табличка обретет подобающий мемориально-музейный статус).
Переполненный зал был готов ко всему, и когда Оля Свиблова внезапно пронзительно закричала: «Юкка! Юкка!», это показалось магическим заклинанием, боевым кличем новой поэтической волны, хотя в виду имелся всего лишь мелькнувший в дверях и пытавшийся протиснуться в зал запоздавший Юкка Маллинен, финн московского разлива, знаток неподцензурной русской поэзии, тогдашний выпускник МГУ, позже президент финского ПЕН-клуба…
Список тех, чьи стихи читались в тот вечер, едва ли кто теперь возьмется в точности воспроизвести. Наверняка среди них были Парщиков, Аристов, Ваня Жданов, Ерёма, Нина Искренко, Марк Шатуновский… ну и я тоже.
А еще, помнится, Друк, Кутик, Гершензон, Юлик Гуголев, Щербина, Коркия, Юра Арабов…
Кстати, как он там? Позвоню.
– Ты как?
Спросил про тот вечер, Арабов недовольно пробурчал в трубку:
– Да, да, был я, конечно, но участвовать снобистски тогда отказался. А может, и не снобистски, а с испуга, что все это обвалится…
И с характерным своим скрипучим смешком вдогонку вдруг вспомнил звучавшее там «В ту осень я любил спортсменку с толчковой левою ногой» Володи Вишневского.
Стихи читали студенты ефремовского курса Школы-студии МХАТ, которых привлек Шатуновский.
Ритуал впечатлял.
Сначала из псевдоантичного сосуда вслепую извлекался листок с номером, затем медленно, со всеми классическими мхатовскими паузами, вставал артист, у которого был текст под этим номером, и читал стихи очередного претендента на королевский титул.
В безнадежной попытке минимизировать влияние дружеских пристрастий тексты были анонимны, но искушенная публика без особого труда могла распознать автора по родимым пятнам метаметафор, концептуализма и прочей полистилистики.
Когда ритуал торжественного чтения, прерывавшегося хохотом, свистом и аплодисментами, завершился, обнаружилось, что урну для голосования, указанную в объявлении, забыли.
Согласно толковому словарю русского языка, урны делятся на избирательные, мусорные и погребальные. Избирательную забыли, до погребальных еще не дожили, хотели было принести мусорную – с улицы, но на дворе моросил мелкий противный дождик, бросать голоса в темную жижу и затем извлекать их оттуда не хватило авангардного духа.