Бюллетени голосовавших собирали в черную шляпу с большими полями, которую пожертвовала на общее дело Наргис, стильная жена Шатуновского.
Подсчет голосов шел в соседней комнате.
Двери то открывались, то закрывались.
«Наблюдатели» нетерпеливо ходили туда-сюда в ожидании наконец выпить.
В так и не наступившей тишине торжественно провозгласили итоги.
Победил Александр Ерёменко.
Реплика в сторону. То, что Ерёма был выбран тогда Королем поэтов, знают все. То, что я занял второе место, – наверное, только я один и помню. Что справедливо.
В турнире важен чемпион, победитель. Даже когда это турнир поэтов.
Ерёму привели с первого этажа, где в баре уже вовсю наливали, усадили его на королевский стул.
Вопреки предварительному объявлению о нематериальном поощрении, для победителя быстро собрали деньги. Гуголев – все в ту же черную фетровую шляпу Наргис, Наташа – в свою, тоже черную и тоже фетровую, по тогдашней моде.
После чего отправились пропивать королевский бонус.
Наутро по городу поползли слухи (позже подтвержденные замогильными голосами центрального телевидения), что в ту ночь умер Брежнев.
Накануне вечером Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев, к тому времени без малого восемнадцать лет занимавший этот всевластный пост, ужинал на госдаче «Заречье-6» вместе со всей своей семьей, после чего ушел спать.
Утром, когда охранник попытался его разбудить, генсек был мертв.
Охранник попытался его реанимировать, сделал ему искусственное дыхание и массаж сердца, но это не помогло.
Почему это делал не врач, а охранник, история умалчивает.
Зато история не умалчивает, что тут же, у постели усопшего верховного правителя, дряхлые члены политбюро решали вопрос о преемнике.
Однако не был ли решен этот вопрос уже накануне вечером, когда Брежнев после сытного ужина еще только направлялся в опочивальню?
По крайней мере, из нескольких окон в районе Патриарших прудов весь следующий день звучали громкие нетрезвые молодые голоса: «Генсек умер, да здравствует король!»
Урну установили на дне колодца.
– Тачка с песком нужна, – распорядился Волохов.
Буддоподобный куда-то ушел и вскоре появился с полной тачкой и лопатой.
Встали в круг, молча передавали друг другу лопату, зачерпывали песок, бросали в колодец.
Ритуал оборвался, когда закончился песок.
Еще тачка нужна. Новую пригнал худенький смуглый паренек, напарник буддоподобного (кому еще обустраивать сельский храм под Москвой?).
Засыпали доверху, выровняли.
Зря я нос воротил, когда крышку в веселый цвет красили. Оказывается, это была внутренняя сторона – чтоб не ржавела.
Взяли мы вчетвером квадратную железку, положили на штыри.
Закрыли могилу. Замазались краской.
(флешбэк № 8: донос)
В начале перестройки от полной растерянности стали открывать архивы, печатать все подряд, вплоть до сексотских доносов.
Помню один из опубликованных в тогдашней газете архивных доносов: «Александр Еремёнко отнес книгу стихов в издательство „Советский писатель“».
Отнес! Уже криминал.
Как если бы Ерёма бомбу туда отнес.
С часовым механизмом.
– Отойдите подальше, сварка будет.
Волохов стоял чуть в стороне, на фоне всего того, что, собственно, он здесь и построил и обустроил.
Церковь возвел – по кирпичику, камни кладбищенские очистил, теперь вот Ерёму хоронит.
Вспомнил! Сейчас, конечно, некстати, но когда еще, обещал ребятам, потом опять забуду, короче, подошел, сказал, что Литмузей собирается издать книжку студии Ковальджи, там мы все…
– Марк дал туда твои стихи. Как? Не против?
– Да, я же сказал ему: делай, что хочешь…
И усмехнулся. Воспоминание о другой жизни.
(флешбэк № 9: хокку раз, хокку два, хокку три)
За окном – Патриаршие, на подоконнике – роскошный альбом Хокусая с бесконечными фудзиямами, подарок моих выпускников.
Ерёма предлагает писать хокку, день – он, день – я, и кто первый сломается.
С неделю договор, скрепленный портвейном «Три топора», исправно выполнялся обеими сторонами, потом Ерёма в очередной раз пропал, я замотался, было не до того.
Потом однажды картинно обозначился в дверном проеме и вместо просроченного хокку протянул листок:
Как Хокусай на Фудзияму
Глядит в предчувствии беды,
Так Бунимович смотрит прямо
На Патриаршие пруды.
И что он видит? Просто яму,
Доверху полную воды.
Закрыл тему.
Я воткнул листок со стихами в его книжку, стоявшую на полке, и забыл об этом. Ерёма, наверное, тоже.
Публикация случилась много лет спустя, когда он был уже безнадежно болен и все вокруг торопились успеть с публикациями к его 70-летию.
Оказалось, это едва ли не последнее его стихотворение.
Дальше – тишина.
Опять цитата. Тогда уж лучше пастернаковский вариант, точнее:
Дальнейшее – молчанье.
Двадцать лет буддийского молчания Ерёмы.
Волохов по-хозяйски оглядел могилу – железный квадратик посреди выгоревшей к августу травы.
– Надо бы чем-то сверху. Нужен камень, хоть какой.
В пяти шагах лежал бесхозный увесистый камень – руками не обхватишь.
– Нет, этот не поднимем, – буркнул прозаик.
– Не поднимем, – согласился поэт.
Буддообразный силач молча подошел к камню, рванул его и покатил.
Камень послушно лег на приваренную железяку.
(флешбэк № 10: несожжение)
Посреди ночи я услышал звонок в дверь. Открыл.
У лифта стоял Ерёма.
– Пошли, будем жечь мою книгу.
Не похоже было, что он пьян.
– Ладно, сейчас, погоди минуту, штаны натяну.
Взял пару бутылок водки, пачку только что вышедшей тогда моей первой книжки стихов, вышел.
Про бутылки Ерёма ничего не сказал, про пачку мрачно спросил:
– А это что такое?
Похоже было, что от самого вида книг его мутило.
– Это моя, – говорю. – Свежая. На растопку пойдет.
Мы молча пошли к нему, благо жил он неподалеку.
Во дворе Ерёма показал заранее присмотренное удобное место для костра.
В комнате у него в аккуратно связанных пачках лежал весь, наверное, тираж его только что отпечатанной книги, которую я еще не видел.
Никто еще не видел.
Дурак, тут я ощутил высокую миссию: спасти книгу стихов Александра Ерёменко!
Пили всю ночь. Почти не говорили.
Лопались мозги, но вообще-то голова моя в таких случаях не отключается.
Ноги отваливаются, голова не отключается. Напиваться бессмысленно.
К утру вырубились оба.
Тираж так и не сожгли.
Вроде все получилось. Книга была спасена.
Теперь думаю – зря. Это я был дураком с высокой миссией, а Ерёма, как всегда, был прав.
Метафорическая изощренность и культурологический нонконформизм «новой волны» с поразительной органикой, без швов соединялись в нем со скептической внятностью подворотни и мужской определенностью жеста и судьбы.
Он как будто брал этот мир на слабо.
Новое время оказалось временем внешних вроде бы достижений – исправно выходили книги, переводы, антологии, приглашали на международные фестивали, премии вручали – и внутреннего дискомфорта.
Книга стихов Александра Ерёменко должна была стать бомбой. Но все бомбы уже взорвались, все уходило в вату, в труху, в пустоту…
Ерёма замолчал.
Может, два десятилетия молчания Ерёмы и есть самая точная позиция поэта, самая адекватная реакция на труху и пустоту.
Труху не возьмешь на слабо, в ней тонет любая определенность слова и жеста.
Вроде всё.
Прощай, поэт. Прощай, старший матрос Ерёменко.
Мир праху твоему – на этом старом погосте, под присмотром Волохова, отца Александра.
Подошли к столу.
Достали что положено.
Помянули.
Нормально все получилось.
Пора домой.
2021, село Никольское Домодедовского района Московской области
2023, Москва, Патриаршие пруды
Поколение
Александру Ерёменко
В пятидесятых – рождены,
в шестидесятых – влюблены,
в семидесятых – болтуны,
в восьмидесятых – не нужны.
Ах, дранг нах остен, патер ностер,
хотят ли русские войны,
не мы ли будем в девяностых
отчизны верные сыны…
Разве выносимо расставаться…
разве выносимо расставаться
растворяться в импортной дали
если человек 15–20
составляют население земли
разве есть поэт кроме ерёмы
разве польза есть кроме вреда
разве существуют водоемы
кроме патриаршего пруда
Хокку раз хокку два хокку три
всего три строки
из коих прожиты две
так и жизнь пройдет
семнадцать слогов
из коих осталось пять
остался один
вот и жизнь прошла
а это так хокусай
во саду камней
Зеркало пересыхает…
зеркало пересыхает
амальгама фрактальна
самоповторы памяти
выводятся на ржавый дисплей
душа отлетает без пафоса
отчетность ежеквартальна
в пространстве дробной размерности
это еще смешней
вышел из подпрограммы