Стоявший неподалеку от изб и смоливший цигарку с коноплей айдаровец щелкнул предохранителем и направился к приехавшим.
– Хто такі? Проїзд забороненый! – строго сказал он.
Офицер достал карточку.
– СБУ. Поклич старшого.
Старший в это время вместе с приближенными бойцами устроил бордельеро. Из брошенного и реквизированного для нужд АТО дома он выбежал, набрасывая подтяжки – штаны от формы не держались.
– Слава Украине.
– Героям слава, – спокойно ответил эсбэушник, – мы за русским. Который эфэсбэшник. Русский у вас?
– А куда он денется, – ухмыльнулся комендант, – здесь. В яме сидит. В копанке. Забирать, что ли, будете?
– Если опознаем.
– А, ну пошли…
У копанки пахло мертвечиной. Эсбэушник поморщился.
– Он что, умер?
– Може й так. Кацапи взагалі дохнуть як мухи, – ответил комендант и искренне, радостно засмеялся.
Тем временем охранники откатили стоящую на крышке тракторную телегу, один из них присел на корточки перед лазом.
– Эй! Колорад! Вилазь давай!.. Вилазь! Комусь сказано?
Но дыра в земле мертво молчала.
– Куди веде ця нора? – спросил эсбэушник, перейдя почему‑то на украинский. – Він міг піти низом?
– Та ні, – комендант лагеря вытер вспотевший лоб. – Бути такого не може. Там метану багато, там кілька шахтарів загинуло. Бути не може.
Эсбэушник показательно молчал.
– Петро! Біжи, знайди, хто працював на копанках. Швидко! Треба лізти в цю нору.
– А що сказати?
– Скажи, що відпустимо! Біжи, що ти стоїш!
Телохранитель, тяжко топая ногами, побежал к бывшему коровнику.
– Погано тут у вас? – сочувственно спросил эсбэушник.
– Та ні, жити можна. Тут межа поруч, російські прикордонники, ОБСЄ. Вони стріляти не ризикують. Це далі бєспрєдєл починається.
– За нам стріляли, коли ми їхали.
– Днем безпечно, це в ночі починається. Треба всіх кацапів звідси виселити.
Эсбэушник на это ничего не ответил.
– А як у вас в Києві, що чути?
– Ми з Харкова.
– А, зрозуміло. Кажуть, там знову вибухи були.
– Працюємо… – сказал эсбэушник.
Охранник приволок троих местных, которых забрали за бытовой сепаратизм (при обыске нашли символику ЛНР и России), и объяснил им, что надо делать. Те стояли, смотрели в землю, потом один буркнул:
– Страховку надо. Трос.
– Яка страховка, лізь! Він там недалеко!
Айдаровец передернул затвор автомата.
Русский посмотрел на автомат, сплюнул. Коротко переговорил с двумя остальными, начал скидывать немудреную одежонку…
Пленный был там, но к нему пришлось спускать трос и вытаскивать. Когда тело показалось из‑под земли, комендант, бывший львовский мент, от которого избавились коллеги, выпихнув в зону АТО, взмахнул руками:
– Він мертвий? Мати божа.
– Да нет… – русский, местный подпольный копаль‑горняк, привычно уложил пленного для реанимации, – живой…
Русский пленный действительно оказался живой, и его запихнули в багажник одной из «Тойот». Эсбэушник пожал коменданту руку.
– Дякую за сотрудничество…
– Немае за шо…
Подошел и один из айдаровцев, спросил по‑русски:
– Извините, вы с Харькова?
– Да, а что?
– Мне в Харьков надо… попуток нету… – Он засуетился, доставая что‑то из подсумка. – Вот… увольнительная.
Эсбэушник даже не посмотрел на бумагу.
– Давай ко мне в машину. Назад садись, довезем.
– Ага, дякую…
Эсбэушник забрался на переднее сиденье, привычно передвинул вверх предохранитель автомата…
– Музыку можно? – спросил устраивающийся сзади айдаровец. – У меня флешка есть.
– А что на флешке?
– Разное. «Сокира Перуна» в основном.
– Давай, послушаем…
Два внедорожника от фильки сразу же свернули на окружные дороги – ездить по ним было умно, потому что на головных машины часто обстреливали.
Ехали быстро, настолько, насколько позволяла подсыпанная щебнем дорога. Играла музыка – айдаровец кайфовал под знакомый рваный ритм…
Потом головная «Тойота» стала притормаживать, мигая заляпанными грязью стоп‑сигналами…
– Шо робытся?
– Ниче. Поссать надо.
– А…
Эсбэушники вышли, главный среди них огляделся во все стороны, потом коротко приказал:
– Мыкола. Доставай ватника…
Вышедший со всеми айдаровец заулыбался – он мгновенно просек, что происходит. Непонятно только, зачем эту вату сюда было везти… придется тут яму копать. Кончили бы там же и на скотомогильнике закопали, там экскаватором яма выкопана. Первый раз, что ли?
– Шановни паны, – сказал молодой айдаровец, – а можно, я с вами… встану? Дуже ватников ненавижу…
Эсбэушник оценивающе посмотрел на него.
– Не вопрос. Вставай сюда.
Айдаровец, понятливо улыбаясь, встал, и тут эсбэушник достал из‑за пояса «ТТ» и совершенно обыденно выстрелил айдаровцу в голову. Тот рухнул на дорогу, как мешок с костями…
Эсбэушник равнодушно сплюнул и, достав платок, начал протирать пистолет. Еще двое вывели пленного и поставили перед ним. Эсбэушник улыбался – улыбкой неискренней и тусклой.
– Значит, так, дядя. Вон в ту сторону строго идешь, не сворачивая, примерно пять километров. Там – поселок Урало‑Кавказ[7]. Контрабандистов полно, они переведут тебя на ту сторону. Деньги есть?..
Эсбэушник достал тонкую пачку долларов, бросил пленному. Пачка упала на землю в грязь…
– На. Вернешь при случае…
Двое эсбэушников отпустили пленного. Пачка лежала на земле. Двое мужчин смотрели друг другу в глаза. Потом русский оглянулся на подтекающий труп.
– Что? – спросил он. – Кишка тонка в лицо стрелять?
Эсбэушник не обиделся, он вообще был человеком необидчивым.
– Чудак ты, дядя. Бери бабки и отваливай, пока я добрый. Как перейдешь, фейсам привет передавай. Скажи – люди добро помнят.
Русский с трудом нагнулся. Подобрал деньги.
– Ты че? – хрипло спросил он. – Тоже в плену побывал?
– Нет. Бог миловал.
– А чего тогда?
– Чего? А ты не думал, дядя, о такой простой вещи: если не будет таких террористов, как ты, кого же мы тогда будем ловить. А?
Русский смотрел в глаза украинского эсбэушника – и не видел в них ни гнева, ни раскаяния, ни ненависти. Просто – скуку.
И еще – какое‑то всезнание… злую мудрость… какая бывает у человека, испробовавшего все грехи до единого.
– С этой войны не только мы – с этой войны дети наши будут кормиться, если не внуки. И на фига нам, скажи, портить отношения с вашими эфэсбэшниками, если мы и сами такие же. А? Мы им понемногу помогаем. Они – нам. И все с одного корыта кормимся. Мы тебя отпустили, кто‑то из наших влетит – они его отпустят.
Эсбэушник нетерпеливо махнул рукой:
– Давай‑давай, дядя. Не задерживай. Нам еще тут картину маслом рисовать. Давай…
Русский поднял деньги. Не спеша пошел в степь. Трое сотрудников СБУ проводили его взглядами, потом один вынес «ППШ».
– Ну, чего?
– Давай. Только не по кузову, по стеклам. Кузовщина дорого стоит.
– Без сопливых…
Над степью раздался треск автоматной очереди.
Агрыз, Россия24 сентября 2017 года
– Вот такой вот у меня… второй день рождения был, Саня… – подвел итог Горин.
Я молчал, сидя в машине перед небольшим агрызским вокзалом. А что тут сказать?
– Повезло…
– Мне‑то да, – невесело сказал Горин, – а вот остальным… Беженцам. Тем, кто погиб. Старухам, которые с голоду подохли. Знаешь… у меня как пелена с глаз упала. Блин, они ведь везде. Везде одни и те же. Ворон ворону глаз не выклюет.
– А что вы хотите? Все – из одной альма‑матер. Из КГБ.
– Да этот молодой был. Какое КГБ? А договорился, получается, влет. Ему пофиг на свою страну, Сань, понимаешь? Он дал присягу – и тут же спустил ее в помойку. И остальные – тоже. Понимаешь… они даже не задумываются перед тем, как украсть или предать. Для них понятия «свои» не существует в природе. Есть я сам, и есть мои бабки. Ну, может быть, начальник. И все! Остальное – пофиг!
– Зачем вы мне это говорите, Сергей Васильевич?
– Затем, что ты честный. И ты должен понимать одну вещь. С нами что‑то не так. Со всеми с нами. У нас не крыша протекает, у нас фундамент напрочь гнилой. Напрочь. С фундамента все идет, мы не лечим болезнь, мы лечим симптомы. Пытаемся что‑то изменить, ничего, по сути, не меняя. Потом удивляемся – ах, ох. Откуда на Украине фашизм…
– А что надо изменить?
– У людей веры нет, Саня. А должна быть. Без веры получаются не люди, а отморозки… им что предать, что украсть, что убить. Воруют все и у всех. Предают, как… Короче, вера нужна. Большая.
Я подумал, что Горин заговаривается.
– Я много думал об этом. Есть два пути. Первый – восстанавливать Российскую империю. И верить в бога. Второй – восстанавливать СССР. И верить в то, что будет коммунизм. Первое… я тоже сначала думал, что будет первое, – ан нет. Ничего не получится. Церковь у нас – такая же гниль. Люди хоть и ходят в церковь, но искренне, по‑настоящему верующих – немного. А главное – в этом случае нет понимания того, что надо делать. Вот прямо сейчас и каждому из нас – что делать… А второй путь – это восстанавливать СССР. Ничего не хочешь сказать?
А что тут сказать…
Я и сам думал об этом. И пришел к очень неутешительному выводу: бессмысленно. СССР не восстановить.
СССР создавался совершенно другими людьми, мы сегодняшние от наших прадедов отличаемся кардинально, это два разных народа. Они жили в селе, мы живем в городах, где не знают даже, как зовут соседа снизу. Они жили общиной – мы живем сами по себе… мы крайние индивидуалисты и каждый день встаем на бой – всех со всеми. Как там пел Цой… весь мир идет на меня войной? Во! Он это точно уловил и выразил всего несколькими словами. При таком обществе нет и не может быть ни коммунизма, ни социализма. Его и не было. Социализм ограничивался демонстрациями и партбилетом, который получали для продвижения по партийной линии. А так – все потихоньку тырили все, до чего доберутся руки. И сейчас – с этим не лучше, а хуже. Если раньше еще какие‑то зачатки совести давали о себе знать – мол, у себя тыришь, то сейчас – тырят у хозяина, то есть как бы восстанавливают справедливость. Но ключевое слово тут – не «справедливость», а «тырят».