— Руфус, — вдруг спросил Морган, — что это за мотив?
— Какой мотив? — Руфус бросил удивленный взгляд через плечо.
— Который ты насвистываешь. Скажи-ка.
— Не знаю. — Руфус задумчиво нахмурился. — Какой-то старый.
Он просвистел еще аккорд-другой — в странной манере, почти беззвучно.
— Ты должен его знать — в свое время он был очень популярен. А слова… — Он опять помолчал, прищурив черные глаза, глядя в бесконечность, пока искал в памяти слова. — На языке вертятся. Но не могу точно… кажется, на иностранном языке. Не то оперетта, не то что-то такое. Ну да, прилипчивая штука. — Он еще раз просвистел припев.
— Не думаю, что прилипчивая, — резко сказал Билл. — Вообще нет мелодии. Я ее не слышу, а может, ее и не было?
Тут он поймал взгляд Моргана и замолчал.
— О чем ты думаешь, когда насвистываешь ее? — спросил Морган. — Мне интересно.
Руфус положил руки в карманы и посмотрел в потолок:
— О молодости. Ты это имел в виду? Театры, свет, музыка. Несколько молодых людей, с которыми я часто проводил время. Была и девушка. Интересно, что с нею стало, — наверное, сейчас совсем старуха. Ее звали… — Он замолчал. — Звали ее…
Он произнес имя губами или попытался это сделать. Потом вдруг на его лице появилось необычное выражение.
— Представляете, совсем не могу вспомнить. Было какое-то необычное имя типа… — И он опять попытался артикулировать слово, которое не давалось. — Я знаю это имя, но сказать не могу, — капризно пожаловался он. — Пит, это что, психический блок? Ну, должен заметить, что это не важно. Хотя забавно.
— Я бы не стал особенно переживать. Все к тебе вернется. Она была хорошенькая?
Лицо Руфуса на миг приняло озадаченное выражение.
— Она была прелестна, прелестна. Вся в блестках. Жаль, что не могу вспомнить, как ее звали. Это была первая девушка, которой я… — Он опять помолчал. — Сделал предложение? — вопросительно закончил он. — Нет, неправильно. Совсем неверно.
— Звучит ужасно, — сухо заметил Морган.
— Погодите. — Руфус яростно замотал головой. — У меня все перепуталось. Не могу точно вспомнить, что они… что там…
Он осекся и замолчал. Стал смотреть в окно, сконцентрировавшись изо всех сил, шевеля губами — пытаясь вытащить на свет неохотно поддающиеся воспоминания. Морган услышал, как он бормочет:
— Не выйти замуж и не отказаться от предложения… да нет, не то…
Тут же он снова повернулся к ним, озадаченно покачивая головой. На лбу выступили крохотные капельки пота, а глаза впервые за все время утратили выражение сардонической уверенности.
— Что-то здесь не то, — сказал он твердо.
— Я бы не стал переживать, — успокоил Морган, поднявшись. — Не забудь, в тебе по-прежнему происходят важные изменения. Через какое-то время все исправится. Когда вспомнишь, скажи мне. Все это интересно.
— Занятная вещь, когда у тебя все воспоминания перемешались. — Руфус отер лоб. — Мне это не нравится. Девушка… все как-то смешалось.
— Руфус, а я думал, что мама была твоей первой любовью, — сказал Билл из дальнего угла комнаты. — Мы часто слышали как раз эту историю.
— Мама? — Руфус в изумлении посмотрел на него. — Мама… а, Лидия, ты хочешь сказать. Ну да, как же, конечно… думаю… — Он помолчал немного и еще раз покачал головой. — Наверное, это тогда и было. Что-то ты такое про маму сказал — да, точно. А я о своей подумал. Билл, есть у тебя фотографии? Может, если бы я увидел, я бы вспомнил…
— Бабушкины фотографии? Я и сам их искал. Я вдруг подумал, что ты мог бы… ты, наверное, больше будешь похож на ее родню — ну, сейчас, когда становишься моложе. Не знаю, почему я раньше об этом не подумал. Вот она.
Он вытащил пожелтевший металлический прямоугольник — обрамленную плюшем ферротипию. Нахмурившись, Билл посмотрел на портрет:
— Нет. Ты вообще на нее не похож. Я думал…
— Дай мне посмотреть. — Руфус протянул руку.
Тут случилось нечто очень странное. Билл вложил портрет в руку отцу, Руфус поднес его к глазам и посмотрел на размытое изображение. И почти тотчас же воскликнул:
— Нет! Нет, это смешно! — и бросил портрет на пол.
Пластинка с жестяным звуком подпрыгнула и приземлилась на голые доски лицом вниз.
Все молчали. С полминуты стояла напряженная тишина. А потом Руфус рассудительно спросил:
— Что заставило меня это сделать?
Остальные двое собеседников заметно расслабились.
— Это ты должен нам сказать, — ответил Морган. — И что же это было?
Руфус посмотрел на него, в раскосых черных глазах стояло недоумение.
— Как-то это было… неправильно. Не то, что я ожидал. Совсем не то, что я ожидал. Но сейчас не могу вам сказать, что же именно я ожидал.
Он рассеянно оглядел комнату. Его привлекло окно, и он засмотрелся на сложный узор из листьев и ветвей у крыльца.
— Мне это кажется неправильным, — беспомощно прибавил он. — Вон там, за окном. Не знаю почему, но я хочу сказать, что как только я вижу вот это, так сразу понимаю: неправильно. С первого взгляда можно определить. Потом уже я сам могу вам сказать, что оно такое же, как и всегда. Но на миг… — Он свел плечи, неловко пожимая ими, и лицо его приняло молящее выражение. — Ребята, что со мной не так?
Сначала ни один не ответил, а потом оба заговорили одновременно.
— Не о чем беспокоиться, — сказал Билл.
— Твоя память еще не догнала твое тело, вот и все, — в то же самое время заявил Морган. — Ничего такого, что не исправилось бы в ближайшее время. Забудь как можно скорее.
— Постараюсь.
Руфус еще раз озадаченно оглядел комнату. На миг показалось, что он чужой не просто в этом доме и на этой улице, но и в своем собственном теле. Он выглядел таким крепким и красивым, таким уверенным в своем месте в этом мире. Но за фасадом не было ничего, кроме растерянности.
— Пожалуй, пойду прогуляюсь. — Руфус повернулся к двери.
По дороге он наклонился и поднял протрет матери, на миг остановившись, чтобы еще раз взглянуть на незнакомое лицо. Он с сомнением покачал головой и снова положил фотографию:
— Не знаю. Ничего не знаю.
Когда за ним закрылась дверь, Морган посмотрел на Билла и присвистнул — долгим, но тихим свистом.
— Надо принести журнал. Лучше все записывать, пока мы не забыли.
Билл бросил на него несчастный взгляд и молча вышел из комнаты. Когда он вернулся, неся большую тетрадь для записей, в которой они подробно фиксировали ход эксперимента, вид у него был хмурый.
— Ты представляешь, насколько все это невероятно? Руфус не помнит своего прошлого. С ним никогда ничего подобного не было. Если забыть все прочие отклонения, такое невозможно. Он вырос в доме методистского священника. Он верил, что театры — рассадники греха. Он всегда рассказывал мне, что даже после женитьбы еще долго не ходил по театрам. Он не мог знать девушку, которая была… вся в блестках. У него не было никаких романов — мама была его первой и последней любовью. Он сам мне часто это говорил. И говорил правду. Я в этом уверен.
— Может быть, он вел двойную жизнь, — неуверенно предположил Морган. — Ты же знаешь поговорку о сыновьях священников.
— Кто угодно, но только не Руфус. Это не в его характере.
— Ты точно знаешь?
Билл посмотрел на него:
— Я всегда считал, что Руфус…
— Ты знаешь? Или это свидетельство с чужих слов? Тебя ведь там не было, а?
— Конечно, — с тяжеловесной иронией ответил Билл. — Пока я не родился, меня там не было. Точно так же возможно, что в то время Руфус был черным магом, Джеком-потрошителем или Питером Пэном. Если хочешь съехать с катушек, можно построить прекрасную теорию о том, что мира не существовало, пока я не родился, и можно свято в это верить, потому что никто все равно не сможет доказать тебе обратного. Но мы не берем в расчет слепую веру. Мы работаем с логикой.
— С какой логикой? — заинтересовался Морган.
Он был мрачен и встревожен.
— Моей. Нашей. Человеческой. Или ты хочешь сказать, что Руфус… — Билл оборвал фразу.
Но Морган ее подхватил:
— Хотелось бы. Предположим, Руфус в молодости действительно был другим.
— Двуличным? — ехидно спросил Билл. И после паузы уже более серьезным тоном добавил: — Нет, ты не ту хрюшку схватил за хвост. Я понял, о чем ты. Должно быть, тут какая-то биологическая разница, какая-то мутация, которая проявилась, когда он начал стареть. Но твоя теория нереальна. Руфус большую часть жизни прожил в этом городе. Люди бы помнили, если бы… если бы он вел двойную жизнь.
— А, ну да. Тогда, значит… все это было не так явно. Что-то такое. О чем и сам Руфус не знал. Успешные небольшие мутации незаметны именно потому, что они успешны. Я хочу сказать… другая, более эффективная скорость обмена веществ или лучшее зрение… Парень, у которого зрение немного лучше, чем у окружающих, может и не замечать этого, потому что считает само собой разумеющимся, что у других точно такие же глаза. К тому же ему, конечно, и к врачу ходить не надо, потому что зрение у него действительно хорошее.
— Но Руфус был у оптометриста, — возразил Билл. — И у всех других врачей тоже. Мы устроили ему полное обследование. У него все было нормально.
Морган покусал нижнюю губу, и на вкус она ему явно не понравилась.
— Когда проходил обследование — да. А тогда, в девяностые годы? Я просто хочу сказать, что непонятно, как он вдруг начал слегка отклоняться от норм… Может быть, они будут уравновешены к тому моменту, когда он станет еще моложе. Но у него были все возможности, которые, словно болезнетворные микробы, сидят за стенкой здоровой ткани и ждут, пока сопротивляемость организма снизится, чтобы ворваться в него. Может, такое случается чаще, чем мы думаем. Может, такое случается почти со всеми. Мы знаем, что на каждого рожденного ребенка приходится немало зачатий, в результате которых зародыш погибает, не пройдя весь цикл развития. Они удаляются слишком рано, чтобы их можно было распознать. Может быть, и для нормальных детей время от времени нужна коррекция, чтобы подросток точно уложился в наши стандарты. А когда происходит нечто революционное, как то, что мы совершаем с Руфусом, слабые места в структуре — как раз те, где проводились корректировки, — снова рвутся. Или можно сказать, что подавленная инфекция снова поднимает голову. Я перепутал все метафоры. Аналогия не может быть совершенной. Это для тебя имеет какой-нибудь смысл?