— Увы, да, — тревожно ответил Билл. — И мне это не нравится.
— На этом этапе нам остается только гадать. Гадать и ждать. Мы ничего не можем сказать, не контролируя процесс, а контроля у нас нет никакого. Есть только Руфус. И…
— И Руфус меняется, — закончил за него Билл. — Превращается в кого-то другого.
— Ты говоришь как глупец, — резко сказал Морган. — Он превращается в Руфуса, вот и все. Руфуса, которого мы никогда не знали, но все же это подлинный Руфус. Я бы предположил, что большинство коррекций было проведено в подростковом возрасте, а он так далеко еще не вернулся. Я только предполагаю, что рассказы, которые ты слышал о его молодости, могут быть… ну, не совсем правдивы. Сейчас он в недоумении. Нам придется ждать, пока изменения не закончатся и его разум прояснится настолько, что сам поймет, что происходило на самом деле.
— Он меняется, — упрямо сказал Билл, словно не слушая. — Он возвращается в прошлое, и мы не знаем, где кончатся изменения.
— Они уже закончились. Сейчас он проходит последний курс уколов. Ты же не думаешь, что он не остановится на возрасте в тридцать пять лет, после того как мы прекратим лечение, а?
Билл положил тетрадь и задумчиво на нее посмотрел:
— У меня нет причин так думать. Разве… уж очень сильное получается течение. Биологическое время начинает течь намного быстрее, когда достигаешь середины пути. Словно река, текущая к водопаду. А вдруг мы зашли слишком далеко? Может быть, есть такая точка, пройдя которую уже невозможно остановиться. Пит, я — паникер. У меня такое ощущение, будто мы оседлали тигра.
— Ну, теперь ты путаешь метафоры, — холодно произнес Морган.
В июне Билл сказал:
— Он больше не пускает меня в свою комнату.
— Что такое? — удивился Морган.
— Декораторы закончили работу два дня назад. Там теперь все стены завешены темно-пурпурными драпировками. Я думаю, они решили, что он слегка не в себе, но спорить не стали. Теперь у него там старые часы, с которыми он что-то делает, а еще он где-то откопал столик с шахматной доской на крышке и на нем проводит какие-то странные расчеты.
— Какие расчеты?
— Откуда мне знать? — Билл раздраженно пожал плечами. — Я думал, он выправляется. Эти… приступы ложной памяти в последнее время, кажется, его нисколько не волнуют. Или если и волнуют, он об этом не говорит.
— А когда был последний?
Билл выдвинул ящик своего стола и открыл тетрадь для записей:
— Десять дней назад он сказал, что у него вид из окна неправильный. А еще, что его комната совершенно ужасна и он даже не понимает, как мог ее терпеть все эти годы. Примерно тогда он и начал жаловаться на эти боли.
— А, эти «усиливающиеся боли». Они стали локализоваться — когда?
— Неделю назад, — нахмурился Билл. — Не нравятся мне они. Я думал, это гастрит, — и до сих пор так считаю. Но у него ничего такого быть не должно. С ним совершенно все в порядке, как внутри, так и снаружи. Последние рентгеновские…
— Сделанные неделю назад, — напомнил ему Морган.
— Да, но…
— Если после еды у него по-прежнему появляются боли в животе, значит что-то пошло неправильно всего несколько дней назад. Не забудь, Руфус уникален.
— Да, это верно. Если я его поймаю, то начну все сначала. Он нынче стал какой-то скрытный. Я не могу больше с ним тягаться.
— Его нет дома? Мне бы хотелось посмотреть на его комнату.
Билл кивнул:
— Ты ничего не узнаешь. Но хорошо, идем.
Дверь зацепилась за пурпурные драпировки, словно сама комната не хотела их пускать. Потом дверь открылась, и сквозняк из холла заставил все четыре стены затрепетать и задрожать, пойдя частыми темно-пурпурными складками, как если бы все вещи в комнате побежали прятаться, как только гости вошли. Свет попадал внутрь лишь сквозь пурпурные шторы на окне и тоже был окрашен в пурпурные тона, пока Билл не пересек комнату и не отодвинул драпировки. Появилась возможность получше рассмотреть большую резную кровать, комод и несколько стульев.
У изножья кровати стоял шахматный столик, по клеткам которого расползлись сделанные мелом отметки. Позади столика помещались старые каминные часы, наполнявшие комнату забавным икающим тиканьем. Мужчины немного послушали, и Морган заметил:
— Забавно. Интересно, это случайно? Ты слышишь… такой полуудар между двумя ударами?
Они опять прислушались. «Тик-ти-так», — говорили часы.
— Они старые, — сказал Билл. — Наверное, с ними что-то не в порядке. Но я хочу, чтобы ты взглянул на секундную стрелку. Видишь?
Длинная секундная стрелка передвигалась по широкому циферблату очень медленно. Она отличалась от двух других. Мужчины решили, что Руфус нашел ее где-то и неумело приделал к часам, потому что, пока они смотрели, стрелка перепрыгнула через три секунды и медленно поползла дальше. Чуть погодя она прыгнула еще раз. Потом совершила почти полный круг и перепрыгнула через пять секунд.
— Надеюсь, Руфус по этим часам свиданий не назначает, — пробормотал Морган. — Хорошо, что он не зарабатывает себе на жизнь починкой часов. Что ты об этом думаешь?
— Увы, не знаю, что и сказать. Я, конечно, спрашивал его, а он ответил, что это он просто так, на скорую руку собрал. Отчасти, похоже, да. Но есть и кое-что странное.
Билл наклонился и открыл стеклянную крышку:
— Смотри, они очень маленькие. Вот и вот — видишь?
Морган наклонился и на циферблате в неравных промежутках между цифрами разглядел нарисованные по окружности крошечные цветные отметки. Красные, зеленые, коричневые — микроскопические, но очень затейливые, с загогулинами, напоминавшими арабскую вязь. Они шли по всему циферблату — разноцветные и загадочные. Морган подергал себя за усы и посмотрел, как ползет по кругу дергающаяся секундная стрелка. Когда она прыгала через несколько секунд, то обязательно останавливалась передохнуть на переплетении разноцветных линий.
— Это не может быть случайно, — сказал он после некоторого раздумья. — Но в чем тут дело? Что эти часы отмечают? Ты его спрашивал?
Билл долго на него смотрел.
— Нет, — наконец ответил он. — Не спрашивал.
— Почему? — Морган прищурился.
— Не знаю… наверное… наверное, я не хочу знать. — Билл закрыл часы. — Это и так безумие. А когда дело доходит до измеряющих время инструментов… я начинаю себя спрашивать: а вдруг Руфус знает больше, чем мы? — Он помолчал. — Это ты настроил его на то, чтобы исследовать время, — закончил он чуть ли не обвиняющим тоном.
— Билл, теряешь перспективу. — Морган покачал головой.
— Может быть. Ну а что ты скажешь про шахматную доску?
Они непонимающе посмотрели на доску. На клетках можно было увидеть рукописные пометки, расположенные почти без всякого порядка, хотя было очевидно, что для человека, который эти заметки оставил, все было совершенно ясно.
— Он же может просто решать какую-нибудь шахматную задачу, разве нет? — спросил Морган.
— Я уже думал об этом. Я спросил его, не хочет ли он сыграть, а он ответил, что не умеет и не хочет этим сейчас заниматься. Тогда он меня и выставил. Я решил, что это как-то связано с часами. Знаешь, Пит, что я думаю? Если часы отмеряют минуты и часы, тогда, может быть, клетки отмеряют дни. Как календарь.
— Но зачем?
— Не знаю. Я не психиатр. Однако кое-какая идея у меня есть. Предположим, во время гипноза он представил что-то такое, что встревожило его. Ну, допустим, он действительно что-то увидел. Постгипнотическое внушение заставило забыть об этом на уровне сознания, но подсознательно он все еще встревожен. Разве это не может проявляться в сознательной, но бессмысленной игре с предметами, которые так или иначе связаны со временем? И если может, то как ты думаешь, не вспомнит ли он однажды, что за этим спрятано?
Морган повернулся к нему всем корпусом — он стоял по ту сторону столика и икающих часов.
— Послушай, Билл. Вот что я тебе скажу. Ты совсем потерял чувство перспективы в этом деле. Ты только навредишь Руфусу, если сам увязнешь в трясине мистицизма.
— Пит, ты про Фауста много знаешь? — вдруг спросил Билл.
Если он ожидал встретить протест, то был удивлен. Морган поморщился, и глубокие морщины вокруг рта стали еще глубже.
— Да. Я тут перечитал легенду о нем. Интересно.
— Давай представим на миг, что легенда основана на факте. Предположим, что три сотни лет назад где-то действительно жили два человека, которые пытались провести подобный эксперимент и оставили зашифрованные записи. У тебя никаких идей не появляется?
— Ничего, что могло бы нам пригодиться. — Морган нахмурился. — В основе легенды — старая средневековая идея о том, что знание — это всегда зло. «…А от дерева познания добра и зла — не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»[63]. Фауст, подобно Адаму, поддался искушению, отведал плодов и был за это наказан. Мораль проста: знать слишком много — значит идти против Бога и природы, и Бог, да и природа, могут наказать.
— Да, верно. Фауст расплатился своей душой. Но неверно было бы говорить, что эксперимент прошел до конца гладко, а потом все сорвалось. Ведь нельзя сказать, что Мефистофель выставил счет и получил свою плату. Их эксперимент отклонился от плана почти с самого начала — совсем как наш. Фауст был человек умный. Он не стал бы обменивать свою бессмертную душу на краткую жизнь на Земле. Это того не стоило. Все дело в том, что Фауст не принимал Мефистофеля всерьез до тех пор, пока не стало слишком поздно. Он намеренно позволил Мефистофелю показать, какие у того в запасе есть удовольствия, заранее зная, что его они не соблазнят. И конечно, если бы они не соблазнили бы его, то и сделка бы не состоялась. И только когда он начал искренне наслаждаться тем, что предлагал ему Мефистофель, он потерял свою душу, а вовсе не в конце, когда предъявили счет. — Билл выразительно похлопал по шахматной доске. — Разве зашифрованное послание могло выразиться еще яснее о том, что почти с самого начала все пошло не так, как замышлялось? — Он, прищурив глаза, посмотрел на Моргана. — Все, что нам осталось, — так это узнать, что в этом шифре означает слово «душа».