Билл, похоже, сомневался.
— Да — отчасти. Тут еще кое-что, Пит. Не знаю, что именно, но просто чувствую, что это не все. Все не так просто. Часы, календарь — если шахматная доска действительно календарь, — да, можно сказать, что время он ощущает не так, как мы, и наугад пытается вернуть себе хоть что-то знакомое из другого жизненного опыта, который пока не может вспомнить. Но это не все. Мы многое узнаем еще до того, как эксперимент закончится. Руфус идет куда-то назад. Я боюсь. Я ничего не хочу об этом знать. Как только я начинаю об этом думать, так сразу же ударяюсь в панику. Ведь он так близок ко мне. Но скоро мы все узнаем. Мы еще не добрались до корней, но когда доберемся, то увидим, что все не так просто, как нам кажется.
— Корни? Интересно. Вот что, Билл. Во время взросления Руфус был совсем не таким, как сейчас. Помнишь, мы как-то говорили о том, что при рождении могут появляться кое-какие отклонения, которые в подростковом возрасте сглаживаются? Очень может быть, что сейчас он как раз проживает в обратную сторону результат этих исправлений. Но обратно мутировать невозможно. Это совершенно невозможно — какую логику ни применяй, хоть нашего мира, хоть любого другого. Можно сказать, что он унаследовал хромосомы марсиан или людей другого измерения, но это ничего не объяснит. Мутация — это когда что-то… распространяется, растет вширь, а вовсе не сжимается и уменьшается. И тут должно быть что-то позитивное…
Он замолчал, свел вместе тяжелые брови. Через некоторое время он осторожно начал с начала:
— Я не прав. В общем… давай посмотрим. Все хорошо до тех пор, пока временна́я константа не меняется. Что к Руфусу как раз и неприменимо.
Билл нахмурился:
— Он движется во времени обратно, но ведь это субъективно, не так ли?
— Поначалу это так и было. Может быть, субъективное отражается на объективном?
— И Руфус искажает время?
Морган не слушал. В кармане он нашел карандаш и бумагу и занялся рисованием бессмысленных закорючек. Повисло тягостное молчание. Кончик карандаша остановился.
Морган поднял голову, в его глазах по-прежнему стояло недоумение.
— Кажется, я понял, — сказал он. — Может быть… Послушай, Билл…
На сортировочной станции немало рельсовых путей. И на каждом пути — поезд, который движется по жестко заданному курсу, параллельно другим.
Согласно теории параллельного времени, каждый поезд — пространственная вселенная, а рельсы проложены по темной насыпи самого времени. Далеко-далеко в прошлом, в темных началах, может быть, существовала только одна колея, а потом она стала разветвляться.
Она ветвилась и ветвилась, от нее отходили параллельные колеи, собираясь в группы: Нью-Йоркская центральная, Пенсильванская, Южная Тихоокеанская, Санта-Фе. Поезда — вселенные — на каждом пути примерно одинаковые. Например, на Пенсильванской сразу несколько поездов едут сквозь туманное и загадочное время в одну и ту же сторону, однако все содержат отличимые разновидности homo sapiens. Пути ветвятся, но в целом это одна и та же система.
А есть и другие.
Они имеют одну общую черту. Нет, две. Они параллельны во времени и изначально вышли из одного нам неизвестного источника, спрятанного в недоступном воображению, необъятном, загадочном лоне пространства и времени. В начале было…
Но в начало вернуться нельзя. Нельзя даже вернуться в начало собственного пути. Потому что поезд идет вперед, и он совсем не там, где был двадцать, пятьдесят, восемьдесят лет назад. А если попытаешься вернуться по собственным следам, окажешься на незнакомой дороге. Она не пространственная. Не временна́я. Она имеет, наверное, какое-то измерение, которое настолько чуждо нам, что мы не можем вообразить его никаким — только абсолютно чужим.
Но когда путешественник пытается вернуться во времени обратно, на этой странной дороге он может обнаружить мостик, какой-то переход. Может оказаться, что это просто канат, ненадежно натянутый между двумя параллельными путями. Как в букве «И». Вертикальные линии — железнодорожные пути, по которым идут поезда. Косая линия — переход, например, с Пенсильванской на Нью-Йоркскую центральную.
Разные железнодорожные компании. Разные линии. Разные группы.
Значит, нельзя вернуться в собственную молодость, нельзя больше вернуться домой — там, где он был, его больше нет. Он остался далеко позади, потерялся в тех сумерках, где догорают развалины Тира и Ниневии.
И дело тут не только в хромосомах. И не только в субъективных ощущениях. Возвращение назад — это возвращение в одно из параллельных времен, где существует некий эквивалент Руфуса Уэстерфилда.
Параллели, конечно, подразумевают подобие — но не тогда, когда речь идет о космических уравнениях. Базовая матрица может варьироваться, но видна только Богу. Матрица млекопитающих, например. Киты и морские свинки тоже млекопитающие.
Получается, что в бесконечности поездов вдоль бесконечных путей вполне может существовать много подобий Руфуса Уэстерфилда — но не вдоль одной ветки Пенсильванской линии.
Нью-Йоркская центральная линия идет параллельно, но билеты для Homo sapiens продают только на Пенсильванской.
Руфусу Уэстерфилду было двадцать пять лет. Вытянувшись во весь рост, он лежал в гамаке на крыльце, разомлев от жары июльского полдня. Заложив одну руку за голову, он время от времени дергал веревку, на которой висел гамак, и ленивое качание продолжалось.
На этом этапе главной чертой Руфуса стала лень. Что странно противоречило его умному веселому лицу, которое неуловимо отличалось от лица сорокалетней давности, когда Руфусу уже однажды было двадцать пять лет. По-прежнему с первого взгляда можно было понять, что Руфус и Билл — близкие родственники, ведь незаметные перемены не уничтожили сходства. Но все черты Руфуса заострились… А из-за непонятной, всему противоречащей лени Руфус казался высокомерным.
Принимая во внимание его реальный возраст, ничего необычного в лени не было, но она забавным образом совпала с молодыми годами. В двадцать пять лет ум так же остер, а лицо и тело так же полны сил, как были бы и у Руфуса, не одолей его лень. В двадцать пять человек только входит в наиболее продуктивный возраст своей жизни. Все предыдущие годы он изо всех сил стремится к этой поре своего возмужания.
Но Руфус Уэстерфилд в недавнем прошлом совсем не был незрелым. И впереди ждала его вовсе не жизнь. Быстрый поток времени бежал мимо него и пропадал из виду. А Руфус двигался к беспомощности младенчества, а не к кипучей молодости. И каждый новый день оказывался все длиннее и проще, чем предыдущий. Физиологические процессы в теле шли тем быстрее, чем ближе подходил он к юности, и представление о времени в его сознании делало время все более медленным. Мысли о молодости, писал Лонгфелло, длинные, очень длинные.
Когда дуга качания поднесла его поближе, Руфус протянул свободную руку и ловко подхватил с пола стакан. Лед приятно зазвенел: в стакане был коктейль с лимонным соком и ромом, пятый за сегодняшний день. Руфус глянул, как мелькают тени листьев на крыше крыльца, и уютно улыбнулся, прихлебывая сладкий, крепкий напиток, смакуя его на языке. Когда включился обратный отсчет лет, вкусовые ощущения начали проявляться все ярче и ярче. У младенца весь рот выстелен изнутри вкусовыми бугорками, и рот Руфуса постепенно снова наполнялся ими.
За последние два месяца он много пил. Отчасти потому, что ему нравилось, отчасти потому, что алкоголь оказался одним из немногих продуктов, которые мог усваивать его изменившийся организм. А потом, опьянение помогало размыть в душе это неприятное чувство, которому Руфус и имени не мог подобрать, чувство, будто большая часть того, что он видит вокруг себя, представляется неописуемо неправильной.
Руфус был очень умный молодой человек. Еще его отличала терпимость. Он не видел смысла в том, чтобы позволять этому ощущению неправильности красить его жизнь не в тот цвет. Когда мог, он от него отмахивался. Частично так проявлялась его замечательная способность приспосабливаться к окружающей обстановке. Ему было очень жаль, что мужчина, через чью меняющуюся жизнь Руфус так быстро проходит, останется наполовину неизвестным. Наверное, это был удивительный человек, за семьдесят лет накопивший воспоминания и зрелую мудрость, имеющий быстрый ум и тело, едкую проницательность, душевную теплоту и благодушный характер. И все это сопровождалось загадочными, удивительными, тонкими переменами, приходившими из такого источника, о котором человек раньше и подумать не мог. Наверное, этот Руфус представлял собой смесь человеческих и сверхчеловеческих черт, может быть, даже лучших черт, но никто теперь не сможет узнать его со всех сторон. Человек, которым он мог бы быть, менялся слишком быстро, и жизнь, которую он мог бы прожить, представала взгляду лишь на один краткий миг. Несущий его поток не мог бежать медленнее.
Значит, отчасти Руфус терпеливо приспосабливался к жизни, с полным спокойствием принимая все, что происходило. Но можно было сказать, что это такое раннее развитие наоборот. Поскольку Руфус отличался острым умом, при нормальном ходе времени — то есть отметив свое двадцатипятилетие и встретив двадцать шестой год — он мог бы считать себя опережающим свой возраст. Его ум помог бы ему сравняться с людьми, намного превосходящими его годами. А сейчас, миновав порог двадцатипятилетия и стремясь к возрасту двадцать четыре года, он по-прежнему шел впереди. Но в обратную сторону. Для Руфуса это проявлялось в том, что его мозг переходил на медленные мысли ранней юности. И многое пропускал.
Приятная размытость опьянения имела и еще один эффект. Она облегчала напряжение его сознания, позволяя разным странным обломкам и осколкам подниматься из подсознания на поверхность. Воспоминания, какие-то фрагменты, которые, как он твердо знал, не принадлежали его уже прожитому прошлому. Осознавая это, Руфус не делал попыток разрешить этот парадокс. С ходом времени он оказывался все ближе к тому периоду, когда человек интересуется только самыми внешними проявлениями этого мира. Он в основном принимает мир, доверч