Последовало долгое молчание. Наконец Морган сказал:
— Это — взрослый. Вот это. Не верю.
Это было не совсем то, что он хотел сказать, но Билл принял его возражение почти с благодарностью:
— Так и есть. И ребенок не похож на взрослого человека. А может быть… может, это цепочка «гусеница — куколка — бабочка». Откуда нам знать? Или просто после нашей последней встречи с ним он изменился больше, чем мы предполагали. Но я уверен, что это взрослый. Я знаю, что это… мать. Я знаю, Пит.
Морган, отделенный источающими аромат чашками, прищурился, глядя на него в ожидании. Билл не стал продолжать, и Морган осторожно подтолкнул его:
— Откуда ты знаешь?
— Разве ты сам не видел? — Билл обратил на него изумленный взгляд. — Подумай, Пит!
Морган задумался. Образ уже стерся из потрясенных нервных клеток. Сейчас он помнил только, что существо стояло и смотрело на них — не глазами, даже не лицом, — так ему сейчас казалось. Билл покачал головой:
— Разве ты не узнал… Разве оно совсем ничего тебе не напомнило? Как и я? Очень смутно. Я могу тебе сказать. Пит, ну разве ты не понимаешь? Это ведь была — почти была, очень отдаленно — моя бабушка.
И Морган понял, что это правда. Такое невозможное сходство и в самом деле существовало, отдаленное, скрытое подобие, связь, прочерченная через разные измерения много раз стертой линией. Он открыл рот, но произнес опять совсем не те слова.
— Этого не было, — услышал он свой невыразительный голос.
Билл выдавил смешок дрожащий от истерики:
— Нет, было. Было по крайней мере дважды. Один раз со мной, а другой… Пит, я знаю, как разгадать этот шифр!
Морган заморгал, пораженный внезапным удивлением в голосе Билла:
— Какой шифр?
— В «Фаусте». Ты что, забыл? Это оно и есть! Но никто не мог сказать правды — даже намекнуть не мог. Чтобы в это поверить, надо увидеть самому. Они были правы, Пит. Фаустус, Руфус — это произошло с обоими. Они ушли. Они изменились. Они больше не были… людьми. Именно так и разгадывается этот шифр, Пит.
— Не понимаю.
— Шифр и скрывает душу. — Билл снова нервно рассмеялся. — Когда перестаешь быть человеком, теряешь душу. Вот что они подразумевали. Более глубокого откровения еще никогда не скрывали под шифром, который и шифром-то не был. Как можно спрятать его лучше, чем сказав правду? Душа и значит — душа.
Морган, слушая нарастающую истерику, сделал резкое движение, чтобы прервать ее, пока она не вырвалась на свободу, и в один краткий миг опять увидел то невероятное лицо, которое смотрело на них из дверей в другой мир. Он увидел его мельком, почти на грани восприятия, но безошибочно — в чертах лица смеющегося Билла.
Тогда он схватил Билла за плечо и встряхнул его, и смех затих, а вместе с ним исчезло и сходство.
Прямой наследник
Хардинг сошел с пирса на палубу небольшого подводного судна и тут же погрузился в черный бархат тени, лежавшей на лунно-белой стальной обшивке. Он не слышал ничего, кроме тихого плеска воды, приглушенного ритмичного шума механизмов и далекого гула рассекаемого воздуха — не то от реактивного самолета, летящего с Явы, не то от космического корабля, стартующего с какого-то из ближних островов. В лунной дорожке плескались фосфоресцирующие волны, и яркие тропические звезды бесстрастно взирали на Землю. На палубе не раздавалось ни звука.
Хардинг бросил взгляд на пятнышко Венеры, мерцающее низко над горизонтом. На сияющей точке находилась шестьдесят одна тысяча несчастных человеческих душ — если только можно было назвать их человеческими; когда-то их связи с материнской планетой составляли заботу Эдварда Хардинга. Или одну седьмую часть его забот.
Он покачал головой, глядя на яркую звездочку в небесах. Надо бороться с привычкой относится к небу так, будто это карта, где планеты для удобства рассматривания и управления обозначены мерцающими точками на черном бархатном фоне: ведь на самом деле там проживает не одна тысяча детей планетарных инкубаторов, людей, рожденных за пределами Земли и выращенных для чужих миров. Но теперь это уже не его забота. Пора забыть особых людей, созданных для Марса, и сепаратистов с Ганимеда, а также весь запутанный, неразрешимый клубок, доставшийся командам Интегратора. Пришла пора подумать о своей настоящей работе — очень простой.
Хардинг бесшумно двинулся к открытому люку. То ли судно вообще не охранялось, то ли его ждали.
Его ждали.
Огромный мужчина в крохотной кабине под палубой откинулся в кресле. Подняв внимательные, спокойные синие глаза, уверенно встретил взгляд Хардинга. Билли Тернер напоминал Будду — неколебимо плотный, неколебимо спокойный, а его тяжелое лицо, обращенное к Хардингу, имело неожиданно невинное выражение удивления.
— И что? — ласково спросил Тернер.
— Вот что, — отвечал Хардинг. — Отложи-ка все, Тернер, или мне придется тебя убить.
Толстяк помолчал, глядя на Хардинга. Потом вытащил изо рта трубку, прищурившись, посмотрел на нее, крякнул и чиркнул старомодной кухонной спичкой о край стола. Он втянул пламя в чашу трубки и выдохнул облако фиолетового дыма, удушливо пахшего опаленными солнцем марсианскими пустынями.
— Что-то я не совсем вас узнаю, — спокойно сказал он Хардингу. — Мы раньше не встречались?
— Нам незачем было встречаться. Погоди-ка.
Хардинг замер у стола, прислушиваясь, обратив взгляд в никуда. Он так сконцентрировался, что стал напоминать машину, не то потеряв какие-то человеческие качества, не то приобретя сверхчеловеческие. Потом скупо, надменно усмехнулся и, подтянув стул, сел за стол напротив Тернера.
Хардинг был крепким мужчиной неуместно академичной внешности, не очень вязавшейся с его несвежей и несколько поношенной одеждой. Он выглядел моложе своих лет или даже как человек без возраста.
— Экипажа нет, — уверенно сказал он Тернеру. — Только один канак на баке. Охраны нет. Но ты, Тернер, ожидал меня.
Тернер выпустил облако ароматного дыма — его табак был выращен не на Земле. Синие глаза смотрели настороженно, выжидающе.
— Сегодня, — продолжал Хардинг, — меня уволили. За некомпетентность. Я не настолько некомпетентен, чтобы не справиться с рыболовным радаром. Если бы это было так, то рыболовной компании не потребовался бы месяц, чтобы об этом узнать. Хорошо. Ты думаешь, что я попробую найти другую работу и ничего не найду, — ты собрался мне помешать. Я закончу тем, что стану обходить пляжи с самодельным счетчиком Гейгера, — так ты думал. А потом ты меня наймешь, ведь ты припас для меня грязную работу. Обычно такие уловки удаются. Только вот со мной не вышло, потому что я — единственный человек на архипелаге, который может без труда убить тебя.
— Ты так думаешь? — Тернер широко раскрыл свои синие глаза.
— Ты же знаешь, чем я занимался, — негромко ответил Хардинг.
Тернер выдохнул дым и задумчиво на него посмотрел:
— Ты был в команде Интегратора.
И тут же сознание Эдварда Хардинга ушло в себя. Зашторив окна и заперев двери, оно удалилось в прошлое по длинному коридору, который вел все дальше мимо скрытых событий и полузабытых воспоминаний, пока не кончился у самой дальней двери. Дверь открывалась в маленькое квадратное помещение с черными стальными стенами — это помещение называли Круглый стол. Внутри было почти пусто: только трехмерный экран, стул и стол с плоской металлической пластиной, врезанной в столешницу.
В комнате своих воспоминаний Эдвард Хардинг сел в кресло и положил ладони на пластину. И как обычно, с мелодичным звоном система включилась в работу. Сначала под руками словно подул ветер, затем как будто потекла вода, а потом его ладоней коснулся мягкий песок. Хардинг пошевелил пальцами. Его образ беззвучно произнес:
— Готов, ребята. Входим.
И тогда в комнате воспоминаний в глубине трехмерного экрана постепенно появился Сборный образ. Круглый стол заработал, и люди из команды Интегратора оказались вместе, и не важно было, где случай расположил их тела. Команда состояла из семи человек. Семь тел и разумов слились воедино на экране памяти Хардинга, как, может быть, в этот самый момент они и были представлены на том самом экране, но перед кем-то другим в трех тысячах миль отсюда. Может быть, образ говорил с кем-то, как когда-то говорил с Эдвардом Хардингом, когда он был… до того, как… Ну, в общем, раньше. Интересно, подумал он, а как же образ выглядит сейчас, когда я больше не составная его часть?
В воспоминаниях, вызванных неосторожными словами Тернера, Эдвард Хардинг был частью Сборного образа. Как всегда, увидев его снова, в смешанных чертах членов команды он искал следы собственных черт. И как всегда, не нашел.
Семь лиц, семь разумов — но никогда не удается выделить отдельные черты людей, которых так хорошо знаешь. Они всегда сливались в один-единственный образ, который тебе был известен лучше, чем собственное отражение в зеркале. Круглый стол начинал работать, когда ты садился за пульт Сборного образа, и специализированные знания остальных шести членов команды — избранных, получивших особую подготовку — оказывались буквально у тебя в руках, а каждый человек сидел в таком же, как у тебя, кресле, изредка нажимая пластину под руками.
Доктор, юрист, торговец, биохимик — руководитель, физик, радиоастроном. Круглый стол удовлетворял потребности любой команды, тщательно подбирая специализацию каждого члена. И эти потребности никогда не могли бы быть удовлетворены, если бы участники оказались в одном помещении в реальном мире. Потому что знания слишком усложнились. Технический язык, на котором говорил каждый из них, из-за крайней специализации оставался для остальных непонятным. Поэтому и требовался Сборный образ, который мог бы объединять и координировать знания, привносимые каждым членом, со знаниями других и с самим главным Интегратором.
Но свое собственное лицо в образе ты никогда не мог разглядеть, как никогда не мог увидеть образ без своих черт. Хардинг подумал о том, как выглядел образ после ухода Джорджа Мэйолла. Тот ушел по просьбе руководства. И в первый раз, когда команда собралась за Круглым столом, а вместо Мэйолла появился новый человек, ч