«Если я когда-либо могу убить Мэйолла, то это надо сделать сейчас!» — подумал он.
В окне над собой он увидел, как под рукой Тернера опускается смертоносный рычаг. Пока объединенная команда понижала частоту невидимого луча, Хардинг был в безопасности — и только на это время. Потом все их внимание будет целиком сосредоточено на проблеме устранения Хардинга.
Мираж перед Хардингом был совершенно реален, но он-то знал, что это мираж. Знал, что там, где, как казалось, под солнцем растянулись пологие холмы и изумрудное море, на самом деле висит металлическая сетка, за ней — стальная стена, легко пробиваемая пулями, а за стеной — Джордж Мэйолл.
Хардинг прицелился в ту точку на стене, где, как он знал, должен сидеть Мэйолл. Даже если Мэйолл сейчас за ним наблюдает, он не сможет сдвинуться со своего места. Ему надо быть полностью сосредоточенным на экране и на Интеграторе. Если Хардинг сможет выстрелить, то он победил.
Если сможет выстрелить.
До этого момента он не пытался убить Мэйолла сознательно. Он знал силу внушения, которое запрещало ему стрелять, и не хотел множить неудачные попытки перед тем, как сделать последнюю. Но теперь момент настал.
Он подумал: «Я же стреляю в никуда. И передо мной ничего нет. Только воздух. Пуля пролетит мимо угла дома, перелетит через холм и упадет в океан, где и пропадет. Нет передо мной никакой сетки. Нет стены. Нет Джорджа Мэйолла. Я стреляю в воздух…»
Револьвер стал частью его самого, продолжением его вытянутой руки. И новое нервное соединение должно было послать сигнал от согнутого пальца к спусковому крючку, лежащему под ним. Хардинг сам стал пистолетом.
И пистолет отреагировал на условный рефлекс так же, как и рука. Пистолету стало больно.
Сенсорные галлюцинации давно известны. У пистолета была воображаемая жизнь, единая с жизнью стрелка, а психогенная боль — насколько она реальна? Хардинг понимал, что испытывает воображаемую боль — острую, становившуюся все сильнее. Но ему было очень больно. Распространяясь от дула пистолета, боль прошила сталь, ладонь, руку до плеча, заставляя мускулы сжиматься так, что пистолет задрожал. И Хардинг вдруг испугался. Симбиоз стал пугающе полным. «Смогу ли я бросить пистолет, когда придет время?»
Он сделал еще одно отчаянное усилие нажать на спусковой крючок. Все мускулы словно парализовало. На миг полная неподвижность охватила его всего. И в этот миг ему пришлось бороться с жутким ощущением, будто разум, которым он поделился с пистолетом, оказался этим пистолетом захвачен. Инструмент взял верх над мастером, слился с ним и теперь никогда не отпустит.
И тут каждый мускул от плеча и ниже ослаб. Рука беспомощно повисла. Хардинг не мог ничего сделать. Не мог убить Мэйолла. И какое-то время чувствовал только радость.
Хардинг увидел, как Тернер в окне над ним внезапно замер у рычага. Его мускулы оказались парализованы на середине движения. Он увидел, как краснеет затылок толстяка — воздух застрял в его остановившихся легких. Это означало, что частота падала и команда была полностью этим поглощена. Через несколько секунд они победят… или проиграют. Если проиграют, Хардинг, наверное, никогда об этом не узнает. Если победят, то совсем скоро Мэйолл будет иметь решение и по второй своей проблеме.
Но и у Хардинга должен быть шанс. Если бы он мог подслушать ответ…
Непослушная рука снова стала абсолютно послушной, когда он послал мысленный импульс уложить пистолет в кобуру. Потирая застывшие мускулы, Хардинг кинулся на иллюзию солнечного дня и разодрал мир на части, словно раскрашенный занавес.
Голубой воздух и изумрудное море подались в стороны, чтобы пропустить его.
Экран на стене в комнате все еще показывал замершего Тернера, который стоял спиной к экрану, а его шея стала уже багровой. Наверное, он уже мертв.
Хардинг поспешно пересек комнату, положил руку на пластину замка. Открываясь, дверь скользнула в сторону.
И Хардинг шагнул в маленькую комнату с темными металлическими стенами, и все кончилось так же, как и началось, — изображением на экране.
Мэйолл сидел спиной к двери, подавшись вперед, держа ладони на панели управления. Он пристально вглядывался в трехмерный экран, с которого на него смотрел Сборный образ, состоявший из его собственных черт и черт его инструмента.
Образ был и прекрасный, и жуткий — и в нем содержался ответ.
Хардинг сначала даже не поверил, но, с другой стороны, и не удивился, потому что, зная Мэйолла так, как знал его Хардинг, какой другой ответ он мог ожидать?
Команда Интегратора была в полном составе: семь разумов и Интегратор. Но Джордж Мэйолл был в этой команде единственным человеческим существом. Мерцавший перед ним на экране Сборный образ смешивал его черты с чертами других, как смешивались и их разумы. Но шесть других разумов, сливавшихся с Мэйоллом за Круглым столом на Акасси, были разумами машин. А Хардинг хорошо знал, какая опасность исходит от них.
Шесть механических разумов, наполненных той информацией, что содержалась в головах живых людей. Самих людей не было. Не было тех, кто мог бы задавать вопросы или требовать отчета от единственного живого существа в команде.
Раньше ни один человек не управлял Интегратором в одиночку, одним разумом. Никто не осмеливался. И никто в здравом уме не смог бы. Джордж Мэйолл попытался и по-своему преуспел. Но его успех был большим провалом, чем любое откровенное поражение.
Наверное, самым жутким было то, что он попытался создать Круглый стол с семью хранилищами человеческих знаний. Было бы дурно, если бы он просто записал эти знания на ленты и прочие носители. Даже в таком случае было бы крайне опасно вслепую их использовать, а Мэйоллу приходилось использовать их именно так, потому что один человеческий разум не может вместить больше самого себя, а для того, чтобы уравновесить Интегратора, требуется по меньшей мере семь таких разумов. Не семь носителей записанной информации, а семь человеческих разумов, живых, активных, постоянно задающих вопросы и принимающих гибкие решения, чего ни один механический разум пока так и не научился делать.
Механический разум должен уравновешиваться человеческими, иначе он выйдет из-под контроля. Или же по собственному выбору установит какие-нибудь границы и уничтожит все, что окажется вне их.
С трехмерного экрана на Хардинга посмотрел такой образ, что Хардинг онемел. Ничего более прекрасного он не видел. И ничто не вызывало у него большей ненависти.
У образа не было лица, не было глаз. Но горящий взгляд Мэйолла все равно ощущался — как-то, невероятно и непонятно как, соединившись со сверкающей маской машины в настолько совершенный образ, что никто бы не смог разложить его на исходные части. Образ состоял из семи компонентов. Сиял, сверкал, и его элегантные функциональные очертания и безупречные пропорции делали его предметом непревзойденной красоты. Но из этого образа нельзя было вычленить ни человеческую составляющую, ни машинную. Сталь на одну седьмую состояла из плоти, плоть — на шесть седьмых из стали.
Человек не может вступать в симбиоз с машиной и оставаться в здравом уме. Не может и машина смотреть на наблюдателя человеческими глазами, чтобы бесстрастные стальные черты не выражали гнев и ужас. Если машины могли сойти с ума от слишком близкого контакта с людьми, значит эти машины были столь же безумны, как и человек, который принудил их стать частью Сборного образа.
Но машины отомстили ему. Они захватили власть над человеком.
Именно этот Сборный образ направлял жизни и судьбы шестидесяти одной тысячи человек на Венере и угрожал Солнечной Империи.
Джордж Мэйолл из Сборного образа послал Хардингу отчаянный взгляд — он оказался заперт в своей стальной клетке. Мэйолл во плоти сидел в трех футах от Хардинга, но реальным человеком был тот, чье изображение находилось на трехмерном экране. Мэйолл стал машиной.
Потухшее, лишенное надежды лицо Мэйолла проступало сквозь стальную красоту образа, смотрело на Хардинга сквозь сияющую многоликую маску машин. Во взгляде застыл беспомощный ужас, отчаянный призыв.
Потому что Мэйолл собрал на Акасси слишком сильную команду. Слишком хорошо устроил оборону. И никто теперь не мог прорваться сквозь нее, чтобы спасти его от чудовища, которое он создал и с которым сросся. Мэйолл стал самым крайним сепаратистом. Он отделился от человечества.
Ни в тот момент, ни когда-либо еще Хардинг не мог заставить себя нанести повреждения человеку, который когда-то составлял Сборный образ вместе с ним. Но сейчас он поднял револьвер твердой рукой. Он не собирался причинять Мэйоллу вреда. То время, когда смерть могла бы повредить Джорджу Мэйоллу, давно миновало.
— Джордж Мэйолл, я хотел сказать тебе, — обратился Хардинг к образу на экране, — зачем я здесь и кто меня послал. Но сейчас это уже не важно, не так ли?
Он прицелился в затылок Мэйолла, сидящего перед ним на стуле. Потому что это уже был не Мэйолл. Хардинг разговаривал только со сборным существом на экране.
— Уже совершенно не имеет значения, кто меня послал. Важно только, что я здесь и что я должен победить. А ты умрешь, Джордж. Ведь ты этого хотел, не так ли?
Хардинг стал пистолетом. И спусковой крючок по своей воле пошел назад.
Сталь на экране вдруг раскололась, разлетелась, и по жесткому сияющему лицу металлического образа потекла кровь, заливая ему металлическую грудь.
Когда последние человеческие черты стаяли с металла, а последние черты образа — с экрана, Хардинг убрал пистолет в кобуру. Значит, он успел. Мэйолл просто сделал первый шаг.
И Хардинг запретил себе думать об этом — о кошмарной, но неизбежной ситуации. Такое не должно происходить. Никогда не должно происходить, пока вместо победы, за которую надо платить всему человечеству, люди готовы принять поражение.
Человек — разумное животное, умеющее задавать вопросы, ошибаться и исправлять свои ошибки. Но Мэйолл подошел слишком близко к тому, чтобы создать машину, которая не ошибается. Она могла бы поддерживать оптимальное положение — вечное, функциональное, чуждое человеку положение, охраняя произвольно выбранную территорию при помощи перенастраиваемой защиты, способной отразить любое нападение людей — пока люди существуют.