Харрис решил промолчать. Не шевелясь, смотрел в ее пустое лицо. Мгновение спустя Дейрдре продолжила:
— А знаешь, Джон, что лучше всего? — Голос смягчился. (Харрис прекрасно помнил взгляд, сопутствовавший этому доверительному тону, и ему казалось, что с гладкого черепа на него смотрят пронзительно-нежные глаза.) — То, что я не буду жить вечно. Понимаю, звучит мрачновато, но это и правда лучше всего. Видишь ли, когда я поняла… когда пришла в себя, мысль о бессмертии стала для меня худшим кошмаром. Мысль о том, что я буду вечно жить в чужом теле, смотреть, как все вокруг стареют и умирают, и не смогу поставить точку… Но, по словам Мальцера, жизненный цикл мозга остается прежним — разве что теперь можно не волноваться о старческих морщинах, — а когда мозг отслужит свое, тело перестанет существовать. Магнитные мускулы, отвечающие за форму и движение, откажут вместе с ним, и не останется ничего, кроме… груды разъединенных металлических колец. Если тело соберут снова, это буду уже не я. — Помолчав, она добавила: — Мне это нравится, Джон.
Харрис чувствовал, как по его лицу шарит пытливый взгляд из-под маски.
Ему было знакомо это чувство мрачного удовлетворения. Харрис не мог облечь его в слова, да и не желал этого делать — как и Дейрдре, — но все понимал. Смертный разум в бессмертном теле не отрезан от других людей с их человеческими особенностями; плоть Дейрдре — сталь, другая плоть — пыль; но сущность Дейрдре тоже обратится в прах, а потому она связана со смертными, связана общей верой и общим страхом, хотя вместо тела у нее рыцарская броня. Даже в смерти она сохранит свою уникальность, прольется на землю дождем звонких браслетов, думал Харрис и даже завидовал красоте подобной кончины. А потом… воссоединится с человечеством в уделе всех и каждого, будь тот удел исчезающе мал или безмерно велик. Как бы то ни было, Дейрдре знает, что не навеки заточена в металлической темнице… при условии, что с годами ее разум не утратит присущей ему человечности. Обитатель жилища накладывает на его стены отпечаток своей личности, но и стены оставляют на жильце свой оттиск, пусть даже едва заметный; однако ни Харрис, ни Дейрдре не рискнули коснуться этой темы.
Дейрдре еще немного помолчала, дожидаясь перемены настроения, а потом вскочила, закружилась, и кольчужная шаль звонко рассыпалась по металлическому телу. И снова безупречная распевка — тем же чарующим голосом, что сделал Дейрдре знаменитой.
— Я возвращаюсь на сцену, Джон, — безмятежно сказала она. — Я по-прежнему умею петь и танцевать, остаюсь собой во всех мало-мальски значимых аспектах и сомневаюсь, что готова заняться чем-то другим. Буду актрисой до самого конца.
— Думаешь, публика п-примет тебя? — спросил он, запинаясь. — Ведь…
— Примет, — непреклонно ответила она. — О да, зрители придут взглянуть на монстра, но останутся смотреть на Дейрдре. А потом вернутся снова и снова. Вот увидишь, милый Джон.
Выслушивая столь непреклонные речи, Харрис вдруг усомнился. Уподобился Мальцеру. Такая царственная самоуверенность… Разочарование станет смертельным ударом для Дейрдре… вернее, для того, что от нее осталось, ведь теперь она такая хрупкая — по сути, светлый призрак в стальном доспехе, вдыхающий в новое тело иллюзию былого очарования, лучащийся откровенной самонадеянностью в недрах металлической тюрьмы; но призрак, точно знающий, чего он хочет, и ловко балансирующий на паутине этого знания, ибо Дейрдре пережила не один невыразимый стресс, раз за разом окунаясь в самые глубины отчаяния и самопознания, где до нее не бывал ни один человек, ибо — со времен самого Лазаря — кто еще воскресал из мертвых?
Но что, если мир не увидит в ней красавицу? Что тогда? Что, если публика поднимет ее на смех, станет жалеть или явится лишь взглянуть, как марионеточный урод на шарнирах исполняет номера, когда-то очаровавшие всех и каждого? Харрис допускал, что может случиться и такое. Он неплохо знал Дейрдре во плоти, а посему его взгляду недоставало объективности — теперь, когда ее заковали в металл. Любая ее интонация навеивала воспоминания о лице, искрившемся эфемерной, под стать ее пению, красотой. Харрис видел в ней Дейрдре лишь потому, что за долгие годы узнал ее, как никого другого, но люди, видевшие ее лишь мельком — или впервые узревшие ее именно в этом, металлическом обличье… Что увидят они? Куклу? Или истинную грацию, воплощение красоты, материализованное разумом Дейрдре?
Не угадать. Вот она, Дейрдре, вся как на ладони, и Харрис так хорошо ее знает, что видит не металл, а живое тело. Но знание Мальцера — другая крайность. Понятно, почему он боится: Дейрдре известна ему лишь в механической ипостаси, и его взгляд не объективнее, чем взгляд Харриса. Для Мальцера она — всего лишь железка, изделие, рожденное его сознанием и воплощенное его руками, робот под управлением человеческого мозга. Мальцер не видит ничего, кроме металла. Он так долго прорабатывал каждую частичку ее тела, что в совершенстве знает все его стыки и сочленения, но за частностями не способен видеть целое. Конечно, он изучал записи выступлений той, прошлой Дейрдре, чтобы аккуратно снять факсимиле с оригинала, но его конструкт — всего лишь копия, и Мальцер настолько близок к Дейрдре, что не способен разглядеть ее. Харрис же, напротив, слишком далек; наблюдая, как яркое сияние упрямого «я» пробивается из-за металлической оболочки, он не может не совместить прежний образ с нынешним.
Но как отреагируют зрители? В которой точке между этими двумя крайностями расположится их приговор?
Дейрдре устраивал только один ответ.
— Я не волнуюсь. — Протянув золотые руки к очагу, она невозмутимо рассматривала переливы огня на блестящих кольцах. — Ведь я — по-прежнему я. У меня, как и у любого настоящего артиста, всегда была… скажем так, власть над публикой. И она сохранилась. Я могу дать аудитории то, чего она ждет, но с новыми вариациями, с новой, прежде неподвластной мне глубиной. Вот скажи, — тут она взволнованно вздрогнула, — ты же помнишь принципы исполнения арабеска? Надо обеспечить максимально возможное расстояние от кончика пальца левой руки до кончика пальца правой ноги с долгим равномерным изгибом по всей длине линии, а для контраста напряженно удерживать правую руку и левую ногу под прямым углом. А теперь посмотри на меня. Тело лишено суставов, и при желании я могу превратить любое движение в безупречный изгиб. Мое тело настолько отличается от человеческого, что я могу основать небывалую школу танца. Какие-то из былых моих па я, конечно, повторять не рискну — к примеру, больше не будет вставаний на пуанты, — однако новые способности компенсируют эту утрату. Более чем. Я много занималась. Представь, теперь я могу исполнить сотню идеальных туров фуэте подряд! Даже тысячу, стоит только захотеть! — Она легонько повела плечами, на пальцах заиграли огоньки, и кольчуга издала переливчатый звон. — Ведь я уже изобрела новый танец. Конечно, хореограф из меня никудышный, просто захотелось экспериментов. Но позже за меня возьмутся настоящие таланты, Массанчини или Фохилев, придумают что-то совершенно новое, невероятную секвенцию пируэтов, реализуемую лишь в этом теле. А музыка… она тоже изменится, станет совсем другой, почему бы и нет? О да, теперь мои возможности безграничны! Даже у голоса теперь новая сила, новый диапазон. Как же хорошо, что я не лицедейка! Ведь глупо было бы выйти на сцену в роли Камиллы или Джульетты, когда твои партнеры по спектаклю — обычные люди. Хотя я могла бы! — Повернув голову, она посмотрела на Харриса сквозь дымчатую маску. — Честное слово, я могла бы их сыграть. Но не вижу в том необходимости. Мне и без того есть чем заняться. Поверь, я совсем не волнуюсь!
— В отличие от Мальцера, — напомнил Харрис.
Она, лязгнув металлической шалью, отвернулась от огня, и в голосе появилась знакомая нотка, которой в прошлом сопутствовали морщинки на лбу и наклон головы к плечу. Да-да, Дейрдре и теперь склонила голову, и Харрису показалось, что он видит нахмуренные брови, словно она по-прежнему облачена в человеческую плоть.
— Знаю. И это меня тревожит. Он вложил в мое тело столько труда… а сейчас, наверное, приуныл из-за безделья. Догадываюсь, что у него на уме. Мальцер боится, что мир, подобно ему, увидит во мне механизм, искусно обработанный металл. В его положении, в положении бога, не бывал прежде никто из людей. — Она чуть слышно хихикнула. — Пожалуй, бог видит в нас набор клеток и корпускул, но Мальцеру не хватает божественной отстраненности.
— Он не видит тебя так, как вижу я. — Харрис с трудом подбирал слова. — Хотя любопытно, не полегчает ли ему, если ты ненадолго отложишь свой дебют? По-моему, ты слишком сблизилась с Мальцером и не понимаешь, насколько взвинчены его нервы. На меня он произвел самое удручающее впечатление.
— Нет, — качнулся золотой череп. — Пусть он близок к срыву, но единственное лекарство от его недуга — это действие. Мальцер хочет, чтобы я держалась подальше от чужих глаз. Чтобы отошла от дел, Джон. Навсегда. Он боится показывать меня всем, кроме нескольких близких друзей, помнящих, какой я была. Потому что верит: вы будете… добры ко мне.
Она рассмеялась. Странно это — слышать смех, исходящий из безликого черепа. При мысли о реакции людей, не знакомых с Дейрдре, Харриса охватила тревога. Хоть он и не стал высказывать опасений, голос Дейрдре заверил его:
— Обойдусь без вашего сочувствия. И незачем держать меня в четырех стенах. Это нечестно по отношению к Мальцеру. Знаю, он и правда перетрудился, довел себя до крайнего истощения, но если я буду прятаться от публики, он, считай, трудился напрасно. Не представляешь, Джон, как много в этом теле изящных решений и гениальных находок. С самого начала Мальцер стремился воссоздать все, что я утратила. Доказать, что красота и талант не зависят от наличия или отсутствия частей тела. Или тела целиком.
Доказать не только ради меня. Многие, получив увечье, ставят на жизни крест. Этому надо положить конец, раз и навсегда. Мальцер одарил не меня, но все человечество. Подобно большинству великих людей, он истинный гуманист. Разве он потратил бы целый год жизни, чтобы осчастливить единственного человека? Работая, он видел за мною тысячи других! Теперь же, получив результат, Мальцер страшится предъявить его людям, но нельзя, чтобы он отказался от своих достижений, я этого не допущу, ведь, если я не сделаю последний шаг, все труды его окажутся напрасны. Лучше попробовать и не справиться; а если не пробовать вовсе, Мальцер окончательно утратит веру в себя.