— Я сделал чудовищную ошибку, Дейрдре. Причинил тебе необратимое зло.
На мгновение он умолк, но Дейрдре не отозвалась. Харрис тоже не рискнул заговорить, поэтому Мальцер продолжил:
— Я создал тебя уязвимой, но не дал тебе защитного оружия, чтобы ты умела отразить нападки врага, а враг твой — все человечество, милая Дейрдре, и не важно, когда ты это признаешь, теперь или позже. Думаю, ты уже все поняла. Вот почему ты молчишь. Ты почувствовала это две недели назад, еще на сцене, а в Джерси лишь укрепилась в своих подозрениях. Тебя будут ненавидеть, потому что ты по-прежнему красива, и над тобой станут издеваться, потому что ты не такая, как все. И потому, что ты беззащитна. Когда развеется эффект новизны, милая Дейрдре, твоя публика превратится в разъяренную толпу.
Он не смотрел на нее. Подался чуть вперед и бросил взгляд вниз. Ветер (на такой высоте всегда сильный ветер) ерошил его волосы и тонко подвывал, разбиваясь об оконное стекло.
— То, что я подарил тебе, — продолжал Мальцер, — предназначалось всем, кто пережил трагическое несчастье. Жаль, я не знал, что этот мой дар — трагедия пострашнее любого увечья. Теперь я понимаю, что есть один лишь допустимый способ, коим человеку пристало создавать новую жизнь. Я же пошел другим путем, и это стало мне горьким уроком. Помнишь студента по фамилии Франкенштейн? Он тоже усвоил свой урок. Ему еще повезло: он не видел, во что превратилось его творение. Может, ему недостало бы мужества… Мне так уж точно его недостает.
Харрис обнаружил, что уже не сидит, а стоит. Он не помнил, как встал, но понимал, что сейчас будет. Понимал это по решительному тону Мальцера, по его неестественному спокойствию. Понимал, зачем Мальцер пригласил его к себе: чтобы не оставить Дейрдре в одиночестве. Харрис помнил, как Франкенштейн тоже шагнул за пределы дозволенного, сотворил жизнь и заплатил за это собственной жизнью.
Мальцер, высунув голову и плечи в окно, завороженно смотрел вниз. С порывами ветра до остальных доносился его голос — как будто издали, словно между Мальцером и миром живых уже разверзлась глубокая пропасть.
Дейрдре не двинулась с места. Из зеркала на Мальцера смотрела равнодушная маска. Несомненно, Дейрдре тоже все поняла, но никак этого не выказывала, разве что движения ее сделались до невыносимого медленны. Такие танцы танцуют под водой. Такие танцы являются людям в кошмарах.
Конечно, несправедливо ставить ей в вину бесстрастное выражение лица — ведь лицо ее не способно выражать ничего, кроме бесстрастия, — но она смотрела на происходящее столь равнодушно…
Никто из них не рискнул шагнуть к Мальцеру: одно неверное движение — и он бросится вниз. Оба молча слушали его задумчивый монолог.
— Мы, создатели противоестественной жизни, обязаны освободить для нее место; это непреложное правило, и оно действует независимо от нашего желания, ведь в случае успеха существование творца окажется невыносимым. Нет, милая Дейрдре, ты не можешь мне помочь. Я попросил тебя о том, на что ты попросту не способна. Такой уж я тебя создал. Ты живешь, чтобы выполнять единственную функцию, а я попросил тебя не делать этого. Не делать того, ради чего ты существуешь. Я знаю, твое предназначение уничтожит тебя, но в этом нет твоей вины. Вина целиком на мне, и я больше не стану просить тебя отказаться от выступлений в эфире. Знаю, ты попросту не способна так поступить, ведь в этом смысл твоей жизни. Но я не могу жить, глядя на тебя. Я вложил все умения, всю душу, всю любовь в последний свой шедевр и не желаю видеть, как его уничтожат. Не могу смотреть, как ты делаешь то, для чего создана, и убиваешь себя, потому что я лишил тебя права выбора. Но прежде, чем уйти, хочу, чтобы ты поняла.
Не переставая смотреть вниз, он высунулся дальше, и голос его, отделенный от комнаты стеклянным барьером окна, теперь звучал замогильнее прежнего. Мальцер говорил холодно, бесстрастно, и невыносимые его слова смешивались с завываниями ветра и далеким гулом мегаполиса и фильтровались оконным стеклом, утрачивая едкость, остроту и мучительную боль. — Пусть я трус, пусть я бегу последствий своего поступка, но не могу уйти, зная, что ты ничего не поняла. Это еще хуже, чем думать о твоей неудаче, думать, с каким смятением ты узришь восставшую против тебя толпу. То, что я говорю тебе, милая Дейрдре, вовсе не новость; думаю, ты все прочувствовала, хоть и не желаешь того признавать. Мы настолько близки, что не умеем лгать друг другу, и я легко распознаю твою ложь. Мне известно о болезненной опухоли, зреющей в твоем сознании. Ты недочеловек, милая Дейрдре, и ты это понимаешь. Как бы я ни старался, ты навсегда останешься недочеловеком. Из чувств, связывающих тебя с человечеством, сохранились лишь зрение и слух, а я уже говорил, что зрение — самый бесстрастный из наших органов восприятия, развивающийся позже остальных, и ты… ты балансируешь на грани безумия. Ты — всего лишь чистый разум, анимирующий металлическое тело. Пламя свечи в бокале. Дунет ветер, и нет тебя. — Помолчав, он продолжил: — Не допускай, чтобы люди окончательно уничтожили тебя. Когда они восстанут, когда поймут, что ты еще беспомощнее остальных… Жаль, Дейрдре, что я не сделал тебя сильной. Попросту не сумел. Моих умений с избытком хватило, чтобы изготовить тебе это тело, с пользой для тебя и для себя… Но не для того, чтобы сделать тебя сильной.
Он снова умолк. Смотрел вниз, ненадежно балансируя на подоконнике, высунувшись больше чем наполовину, придерживаясь рукой за стекло. Харрис мучительно соображал, что же делать — любая попытка удержать Мальцера могла оказаться как спасительной, так и фатальной, — а Дейрдре по-прежнему плела золотую паутину, медленно и неуклонно, рассматривая в зеркале свою бесстрастную маску.
— Одного лишь хочу, — донесся из-за окна голос Мальцера. — Прежде чем все кончится, хочу… чтобы ты сказала правду, Дейрдре. Мне будет спокойнее, если узнаю, что я… сумел достучаться до тебя. Поняла ли ты смысл моих слов? Поверила ли? Ведь если не поверила, тебя уже не спасти. Но если признаешь, что усомнилась, — а я уверен, что так и есть, — я пойму, что не все еще потеряно. Скажи, ты солгала мне, Дейрдре? Ты хоть представляешь, насколько… насколько неполноценно мое творение?
Тишина. Затем тихий, почти неслышный ответ. Казалось, голос Дейрдре рождается в воздухе — ведь у нее не было губ, способных облечь домыслы Харриса в безусловные образы.
— Ты выслушаешь меня, Мальцер? — спросила она.
— Да, я подожду. Продолжай. Да или нет?
Плавно опустив руки, она тихо отвернулась от зеркала и теперь смотрела в сторону окна, едва заметно покачиваясь и позвякивая металлической броней.
— Я отвечу тебе, но едва ли односложно. Ни да ни нет. Но ты же знаешь, что не могу стоять на месте, мне нужно кое-что сказать тебе, Мальцер, а во время разговора я привыкла прохаживаться по комнате. Ты не выпрыгнешь? Позволишь мне двигаться?
— С такого расстояния ты не сумеешь мне помешать, — кивнул он далеко за окном. — Только не приближайся. Итак, что ты хотела сказать?
Она сделала несколько шагов вдоль стены, текучих, словно речные воды. На пути стоял столик с сигаретницей, и она осторожно сдвинула его в сторону, избегая резких движений и по-прежнему глядя на Мальцера.
— Напрасно ты назвал меня недочеловеком, — начала она с легкой ноткой негодования в голосе. — Вскоре я докажу, что ты не прав, но сперва должна кое-что объяснить. Пообещай не прыгать вниз и выслушать меня. Твои аргументы не лишены вопиющего изъяна. Я не Франкенштейнов монстр, не создание из мертвой плоти; я самостоятельное живое существо, и ты не создал жизнь, но лишь сохранил ее. Я не робот, повинующийся заданной программе. Я свободна и независима, Мальцер, и я человек!
Харрис немного расслабился: Дейрдре явно знала, что делает. Он понятия не имел, что у нее на уме, но чувствовал, что надо подождать. Да, сперва ему показалось, что Дейрдре превратилась в бездушный автомат, но теперь он видел, что это не так. Он смотрел, как она вновь подходит к преградившему путь столику и склоняется над ним, не отворачивая лишенного глаз лица от Мальцера, чтобы того не смутила вариативность ее движений.
— Я человек, — повторила она негромко и вкрадчиво. — Или вы, друзья мои, думаете иначе?
Она выпрямилась, встала лицом к ним обоим, и фигуру ее вдруг окутало непередаваемо теплое сияние прежнего шарма; Дейрдре была уже не роботом, не загадочным созданием из металла, и Харрис вновь узрел — явственно, как во время прошлой встречи, — грациозное тело, воскрешенное в памяти отзвуками ее голоса. Она, по обыкновению, легонько раскачивалась, склонив голову к плечу, и тихо смеялась над ними. Очаровательный, такой милый и знакомый смех…
— Ну конечно же, я — это я, — заявила она, и эти слова не вызвали ни тени сомнения. Гипнотический голос. Она отвернулась, пришла в движение, и явленная Харрису человеческая сущность Дейрдре объяла его пульсирующим жаром, словно очаг, от которого расходятся уютные волны лучевого тепла. — Да, у меня есть ограничения, но публика о них не узнает. Я этого не допущу. Думаю, вы оба поверите, если я скажу, что в нынешнем облике способна сыграть Джульетту в спектакле с обычными актерами и мне будет рукоплескать весь мир. Что скажешь, Джон? Согласен? Мальцер, разве ты не веришь мне?
Она остановилась в дальнем углу, обернулась, и оба уставились на нее, не говоря ни слова. Для Харриса она была Дейрдре, светло-золотистая, утонченная, грациозная, чьи движения он так хорошо знал, и душа ее сияла сквозь металл не тусклее, чем сквозь утраченную ныне кожу. Он уже не спрашивал себя, реальность это или вымысел. Позже он снова подумает, что это сияние — нечто вроде маскировочного покрова, рудимент былого человеческого тела, который Дейрдре способна примерить по своему хотению, но чары ее оставались столь сильны, что противостоять им не было никакой возможности, поэтому Харрис смотрел на нее и понимал, что она — именно та, кем кажется, и если она говорит, что способна сыграть Джульетту, так оно и есть. Она раскачает любую аудиторию с той же легкостью, с которой оживляет новое тело. Харрис сперва почувствовал, а через долю секунды осознал, что никогда еще Дейрдре не бывала столь человечна.