Она смотрела на Мальцера, а Мальцер — на нее, словно зачарованный, нехотя, но не в силах отвести глаза. Она глянула на Харриса, запрокинула голову и разразилась полновесным хохотом — так, словно в глубокий колодец вдруг прихлынули грунтовые воды. Она содрогалась от сочного грудного смеха, подлинного веселья с легким призвуком издевки, и Харрис практически видел, как пульсирует ее гладкое горло.
Не веря собственным глазам, он едва не задохнулся от изумления. Сознание помутилось. Не может быть, что он только что смотрел на робота с дымящейся сигаретой в руке и воспринимал это зрелище как совершенно нормальное! Но факт оставался фактом: последний гипнотический штрих ярко, ловко, непринужденно перечеркнул полотно его сомнений, и Харрис окончательно признал, что Дейрдре сохранила былую человечность.
Он бросил взгляд на Мальцера. Тот, зависнув на подоконнике, изумленно и недоверчиво смотрел на Дейрдре из-за раскрытого окна, и Харрис понял, что Мальцер тоже купился на эту иллюзию.
— Ну, — голос Дейрдре подрагивал от едва сдерживаемого смеха, — говорите теперь, что я всего лишь робот!
Харрис открыл было рот, но не издал ни звука. В этом спектакле он играл эпизодическую роль, а основная драма разворачивалась между Дейрдре и Мальцером. Не надо вмешиваться. Поэтому Харрис повернулся к окну и стал ждать.
На мгновение ему показалось, что Мальцер передумал.
— Ты… и впрямь актриса, — нехотя признал тот. — Но я… все равно уверен в своей правоте. Наверное…
Он сделал паузу. В голосе его снова слышались капризные нотки. Похоже, он опять нырнул в беспросветную пучину сомнений. Харрис видел, как тело его напряглось, как к нему вернулась былая решимость, и понял, что Мальцер зашел слишком далеко, заблудился в зябком одиночестве, и возвращаться было уже поздно, чем бы его ни соблазняли. Он пришел к своим выводам мучительным путем и страшился проделывать его снова; вместо этого выбрал тропинку, ведущую к гарантированному покою. Он слишком устал, вымотался за долгие месяцы разногласий с самим собой и не желал начинать все сначала. Харрис видел, как он подбирает нужные слова. Спустя мгновение Мальцер нащупал то, что искал.
— Это фокус, — прохрипел он. — Может, ты сумеешь провернуть его и с публикой. Может, я ошибаюсь. Но Дейрдре, — голос его звучал все настойчивее, — ты так и не ответила на самый важный вопрос. И не сможешь на него ответить. Ведь ты действительно чувствуешь… тревогу, ты осознала свою несостоятельность, хотя неплохо скрываешь ее от нас. Даже от нас. Но я-то все вижу, все знаю. Ну скажи, Дейрдре, разве это не так?
Она уже не смеялась. Уронила руки, и гибкое золотое тело ссутулилось, словно разум, мгновение назад отдававший ему уверенные команды, ослабил контроль над неосязаемыми мускулами. Сияние человечности сперва померкло, словно остывающий очаг, а затем и вовсе погасло, растворившись в недрах металлического корпуса.
— Мальцер, — неуверенно произнесла она, — я не могу ответить на этот вопрос. Пока что не могу…
А пока оба встревоженно ждали, чем закончится фраза, Дейрдре вспыхнула.
Статичная фигура превратилась в молнию.
Столь стремительное движение не увидеть глазами, не осознать разумом; Мальцер висел на подоконнике в другом конце комнаты, думая, что на таком расстоянии ему никто не помешает, понимая, что ни один обычный человек не успеет его остановить, но Дейрдре не была человеком. И обычной она тоже не была.
Только что она понуро стояла у зеркала и в тот же миг оказалась рядом с Мальцером, игнорируя ход времени и разрушая концепцию пространства; как тлеющий кончик сигареты в быстрой руке рисует в темноте яркие завитки пред оком смотрящего, так и Дейрдре превратилась в золотую вспышку, пронзившую комнату от стены до стены.
Как ни странно, очертания ее фигуры не смазались; глядя на нее, Харрис чувствовал, что разум отказывается воспринимать происходящее, но не из-за удивления, а потому, что глаза и мозг нормального человека не привыкли к подобной скорости.
(В тот полный невероятного напряжения миг сложный человеческий мозг Харриса дал слабину, отказался рассчитывать время и сжался в прохладном уголке черепной коробки, чтобы по-быстрому проанализировать новую информацию. Мозг, в отличие от языка, способен функционировать вне времени. Харрис понимал, что ему явился тессеракт человеческих движений, аллегория четвертого измерения. Одномерная точка, рассекая пространство, образует двумерную линию, а та, придя в движение, способна создать трехмерный куб; теоретически движение куба повлечет за собой создание четырехмерной фигуры, но человеческому существу не доводилось видеть трехмерную фигуру, движущуюся сквозь пространство и время… До сего момента. Очертания Дейрдре не смазались, каждое движение оставалось отчетливым, но не таким, как в последовательности кадров на отрезке кинопленки, для описания этих движений не существует слов, ибо до сегодняшнего дня описывать было нечего. Разум видел их, но не воспринимал. Слова и мысли бессильны облечь произошедшее в термины, понятные человеческому мозгу. Возможно, на самом деле Дейрдре не входила в четвертое измерение. Не в буквальном смысле. Возможно, рывок Дейрдре не был настолько невероятен, ведь Харрис все же разглядел его… Возможно… Но не факт.)
С точки зрения заторможенного человеческого разума Дейрдре все еще стояла у стены, но одновременно с тем оказалась подле Мальцера, и ее гибкие пальцы нежно, но крепко схватили его за руку. Дейрдре ждала. Комната мерцала. В лицо Харрису полыхнуло жаром, и воздух застыл, а Дейрдре скорбно прошептала:
— Прости… Мне пришлось. Сам понимаешь, я не хотела, чтобы ты…
Харрис обрел чувство времени. Он знал, что Мальцер переживает то же самое; видел, как тот конвульсивно извивается, пробуя вырваться из захвата в смехотворной попытке предотвратить то, что уже произошло. Скорость Дейрдре оказалась несравнима даже со скоростью мысли.
Мальцер дергался достаточно сильно, чтобы вырваться из человеческих рук, выброситься из окна и с головой нырнуть в далекие волны Нью-Йорка. Придя к такому умозаключению, разум воспринимал, как тело Мальцера содрогается, изворачивается, уменьшается, с жуткой скоростью мчится сквозь потоки солнечного света в приземистые тени и превращается в черную точку; разум воспринимал даже крик, тоненький писк, сопровождающий летящее вниз тело и парящий в возмущенном пространстве, но разум полагался на человеческие факторы.
С великой осторожностью Дейрдре сняла Мальцера с подоконника, беспечно унесла в безопасное место, усадила на диван, и только после этого разжались золотые пальцы — разжались медленно, чтобы несостоявшийся самоубийца успел обрести контроль над собственным телом.
Не говоря ни слова, он обмяк на подушках. В комнате воцарилась бесконечная тишина. Харрис лишился дара речи. Дейрдре терпеливо ждала. Первым заговорил Мальцер — еле слышно и на прежнюю тему, словно разум его так и не свернул с накатанной колеи:
— Ладно. Хорошо. На сей раз ты сумела меня остановить. Но я все знаю, знаю, понимаешь?! Ты не спрячешь от меня свои чувства. Я знаю, насколько тебе тревожно. И в следующий раз… в следующий раз я не стану отвлекаться на разговоры!
Дейрдре издала звук, похожий на вздох. У нее не имелось легких, но трудно было поверить, что этот вздох ненастоящий, трудно было поверить, что недавний нечеловеческий рывок не вызвал у нее никакой одышки; мозг понимал, но не мог смириться с очевидным фактом, ведь в Дейрдре оставалось слишком много человеческого.
— Ты так ничего и не понял. Подумай, Мальцер, подумай! — Она грациозно опустилась на пуфик у дивана, обвила гибкими руками окольчуженные колени и склонила голову так, чтобы видеть лицо Мальцера, ошеломленное и глупое лицо человека, пережившего бурю эмоций и на время утратившего способность мыслить. — Признаю, я действительно несчастлива. Я знаю, что ты прав, но знание это расходится с твоими домыслами. Я и человечность… Мы с ней уже отдалились друг от друга и будем отдаляться все дальше, и непросто перекинуть мостик через эту пропасть. Ты слышишь меня, Мальцер?
Харрис видел, каких усилий Мальцеру стоило прийти в себя, как он с трудом сфокусировал взгляд, подобрался и сел ровнее, чопорный и безмерно уставший.
— То есть… ты признаешь мою правоту? — озадаченно уточнил он.
— Неужели ты до сих пор считаешь меня хрупкой? — тряхнула головой Дейрдре. — После того, как я пронесла тебя через комнату на вытянутых руках? Понимаешь ли ты, что вес твоего тела для меня ничто? Я могла бы… — Она окинула взглядом пространство, гневно махнула рукой и продолжила тихо и страшно: — Могла бы уничтожить это здание, пробить себе путь сквозь эти стены. Я до сих пор не знаю, где предел моим силам. — Она подняла золотые руки, задумчиво осмотрела их. — Наверное, металл не вечен. Но с другой стороны, я ничего не почувствую…
— Дейрдре… — выдохнул Мальцер.
Она подняла голову, и Харрису показалось, что она улыбается. Судя по голосу, она действительно улыбалась.
— О нет, царапать металл не придется. Смотри! Слушай!
Она запрокинула голову, и комнату заполнил низкий вибрирующий гул, рожденный железным подобием человеческой гортани; стал громче, и в ушах у Харриса зазвенело; стал еще громче, и стены ощутимо дрогнули, а мебель затряслась — казалось, этот жуткий звук рушит сами связи между атомами.
Гул стих, вибрация прекратилась. Рассмеявшись, Дейрдре издала еще один звук, но теперь совершенно иной, направленный и точный, словно боксерский удар; он устремился к окну, и открытая фрамуга содрогнулась. Дейрдре загудела, фрамуга пришла в движение, постепенное, плавное, сантиметр за сантиметром. Наконец окно захлопнулось.
— Видел? — спросила Дейрдре. — Скажи, ты видел?
Мальцер, не в силах ответить, глазел на закрытое окно. Харрис смотрел туда же и понемногу осознавал, что хотела донести до них Дейрдре, но выводов пока не делал. Слишком уж растерялся.
Дейрдре вскочила и принялась раздраженно ходить из угла в угол, позвякивая кольчугой и по