Лилит безотчетно закуталась в свой тенистый покров. Если он не будет всматриваться, то, возможно, и не разглядит ее сквозь дымку. А если разглядит… Она почувствовала, как легкая возбуждающая дрожь, похожая на электрический разряд, пронизала ее новую, плотскую природу. Лилит любила опасности. Она склонилась над водоемом и еще раз взглянула на свое отражение, и озеро тоже посмотрело на нее, словно огромное мутное око, почти разумное, почти осознающее ее присутствие.
Сад был живой. Прозрачный воздух мерно пульсировал, земля пружинила у Лилит под ногами, лозы выгибались над ней, давая дорогу. Лилит свернула туда, куда сквозь текучий воздух улетел херувим, и, шествуя среди расступающихся деревьев, слегка изумлялась сходству между землей и ее новым телом. Может, тело потому так живо воспринимало красоты Сада, что еще вчера было просто плотью, близкой по своей природе самому Саду? И если даже она чувствовала это родство, то что тогда говорить про Адама, который не далее как вчера был прахом земным?
Сад раскинулся вокруг — огромное полуодушевленное существо с вибрирующим прозрачным воздухом вместо кровотока. Неужели Господь создал всю живность, ныне населяющую Эдем, из этого необъятного пульсирующего источника плодородия? А Адам — не обычное ли дополнение, уточнение и усиление все той же жизни, пронизывающей вибрацией весь Сад? Творение едва завершилось; Лилит оставалось только гадать.
Мягко ступая между деревьями, она размышляла и о Древе познания — запретном и притягательном. Для чего оно нужно? К чему Господу подвергать человека искушению? Выходит, согласно Его замыслу, человек еще незавершен? Неужели в Эдеме есть изъяны?
Вдруг ей подумалось, что непременно изъяны должны быть. Ведь само ее присутствие подтверждало это, потому что в первую очередь она не имела права вторгаться в магическую запретную область — венец деяний Господа. Тем не менее Лилит сейчас здесь, в ее сердцевине, и даже сам Бог не ведает, хотя…
Лилит улыбнулась украдкой, заслышав неизъяснимо мелодичный хор серафимов, то нарастающий, то затихающий над кронами деревьев. Звери провожали ее вытаращенными от изумления глазами, чем-то смущенные, хотя такого понятия, как страх, в Саду еще не существовало. Лилит тоже с любопытством их разглядывала. Они были прелестны. Эдем ей нравился.
Неожиданно из-за деревьев потянуло головокружительным ароматом, сладким до приторности, и где-то рядом раздался взволнованный писклявый голосок:
— Лилит… Воздуха и тьмы… Он не одобрит! Надо сказать Михаилу…
Лилит вышла из-под крон на щедрое и ласковое райское солнышко, но оно не развеяло тень, смутно прикрывающую нечеткие контуры нового творения, появившегося в Саду. Неуловимый ветерок раз-другой взметнул ее волосы, словно пышное темное облако, хотя ни листочка не шелохнулось на деревьях. Она замерла, рассматривая что-то по другую сторону поляны, и впервые ощутила холодок недоверия к своему новому облику.
На травянистом склоне, под цветущими апельсиновыми деревьями, лежал озаренный солнечным светом Адам. И хотя цветы в Саду казались новым глазам Лилит прекрасными, а ветерки и ароматы услаждали ее тело, сейчас перед ней явилось совершенство без малейшего изъяна, свежесотворенное из теплой красноватой почвы Эдема по образу и подобию Создателя. Лилит взглянула на него и испугалась, настолько он ей понравился. Она не доверяла красоте, из-за которой приходилось замирать в тени листвы, толком не понимая почему.
Вытянувшись на траве во всем своем длинноногом великолепии, он смеялся над херувимом, запрокинувшим златокудрую головку. Каждая из его черт, каждое движение являли торжество мужской красоты — настолько безупречной, что только Всемогущему была под силу. Хотя Адам не носил одежд, едва ли он был больше обнажен, чем Лилит, поскольку от него исходило неведомое сияние, тихий свет, облекающий его тело невиданным ореолом. Херувим нетерпеливо пританцовывал перед человеком в воздухе, вереща:
— Ей сюда нельзя! Ты же сам знаешь! Она сущее бедствие, вот она кто! Господу это не понравится! Она же…
Вдруг через голову Адама херувим заметил, что Лилит на него смотрит, возмущенно захлебнулся и пропищал последнее увещевание:
— Гляди в оба!
Затем он упорхнул в лес, оглядываясь через крылышко. С лица Адама сошла улыбка, и он медленно встал. Под гладкой кожей плавно перекатывались мышцы; стройное тело озарял все тот же неуловимый отсвет. Адам медленно направился к женщине; его глаза поблескивали от любопытства.
Лилит недоверчиво ответила на его взгляд. Другие чудеса Сада нравились ей лишь отвлеченно — так, что она вполне сохраняла самообладание. Но сейчас перед ней предстало нечто, недоступное ее пониманию. Бессмертная Лилит озадаченно взирала на Адама человеческими глазами, которые разглядели в нем что-то определенно интересное и привлекательное. Она поднесла руку к верхней части своего тела, которая поднималась и опадала от ее дыхания, и ощутила, как под гладкой выпуклостью материи, именуемой плотью, что-то сильно колотится.
Адам медленно приближался к ней. Они сошлись посреди поляны и поначалу долго не нарушали молчания. Наконец Адам произнес изумительным глубоким голосом:
— Ты совершенно такая, как я и предугадывал; я знал, что ты где-то здесь, но не мог отыскать. Где же ты пряталась?
Лилит едва совладала с разлившимся по ее телу непонятным жаром. Адам — всего лишь некое ограниченное знание, помещенное в новоиспеченную плоть; разницы нет, как эта плоть слеплена. Ее замысел слишком рискован, чтобы терять время на восхищение Адамом; нельзя задерживаться только потому, что ее новообретенным глазам понравилось глазеть на него. Она придала голосу нужную медоточивость и, глядя искоса, пропела:
— Меня здесь вовсе не было, пока ты не подумал обо мне.
— Пока я что? — сдвинул Адам золотистые брови.
— Господь сотворил тебя по своему образу и подобию, — пояснила Лилит, затрепетав ресницами. — В тебе еще сохранились божественные способности. Разве ты не знаешь, что тоже можешь творить, стоит только сильно захотеть?
Лилит вспомнила, как жаждала поймать его импульсы, распространявшиеся по Саду широкими призывными волнами, предназначенными, казалось, только ей одной. Она с удовольствием откликнулась на них, сознательно покорившись невидимому ловцу, позволила вытянуть себя из текучей пустоты, разрешила облечь себя плотью по чьему-то повелению, пока ее суть не вместилась в это загадочное, мягкое, упругое вещество, столь легковесно откликающееся на все, что встречалось ей в Саду.
Адам покачал головой в знак сомнения.
— Тебя здесь не было. Я искал и не нашел, — произнес он, словно не слыша Лилит. — За день я перебрал всех животных — у каждого была пара, кроме человека. Поэтому я понял, что ты где-то здесь. Примерно знал, как ты выглядишь. Я решил: когда найду, назову тебя Евой — матерью всех живущих. Ты согласна?
— Хорошее имя, — промурлыкала Лилит, придвигаясь к нему, — но для меня не годится. Я Лилит, вышедшая по твоему зову из тьмы.
Она дерзко улыбнулась и вскинула руки; тенистый покров на ее плечах стал едва различим. Адам, казалось, не вполне понимал, что ему делать с собственными руками, когда пальцы Лилит сомкнулись у него на затылке, а сама она привстала на цыпочки, взглянув ему в лицо.
— Лилит? — удивленно переспросил он. — Звучит красиво. А что это значит?
— Не важно, — проворковала она нежнейшим голоском. — Я пришла исполнить твое желание. — И тихо добавила: — Пригни голову, Адам, и я кое-что тебе покажу.
Так в Саду впервые поцеловались. Когда все закончилось, Лилит открыла глаза и в ужасе посмотрела на Адама, настолько глубоко взволнованная прелестью поцелуя, что едва могла вспомнить, какая причина его вызвала. Одурманенный Адам хлопал глазами. Теперь он знал, для чего нужны руки. Все еще сбитый с толку, он невнятно пробормотал:
— Слава Богу, что ты пришла! Если бы Он прислал тебя пораньше! Мы бы…
Лилит уже совладала с собой достаточно, чтобы нежно прошептать:
— Разве ты не понял, милый? Господь не посылал меня. Ты сам, по собственной воле, возжелал и призвал меня, позволил мне явиться из… ну, не важно… и прийти к тебе в облике, созданном твоим воображением. Я-то знала, сколько дивных дел мы вдвоем сможем осуществить в Эдеме. Ты точное подобие Господа, и твои возможности превосходят твое разумение, Адам. — Поразительный замысел, посетивший Лилит в эфире, едва она впервые услышала безмолвный призыв человека, придал жара ее голосу. — Нет границ тому, что мы можем вдвоем тут сотворить! О таком величии даже сам Бог не помышлял…
— Ты такая красивая, — перебил Лилит Адам, глядя на нее с обезоруживающей простодушной улыбкой. — Как хорошо, что ты пришла…
Весь оставшийся у Лилит пыл вырвался в глубоком вздохе. Нет смысла сейчас с ним толковать: он так незрел. Наделен божественной мощью, но сам об этом не подозревает; даже не знает, что он — самостоятельная личность. Он еще не вкусил плода с Древа познания, и его невинность столь же безупречна, сколь и красота. Разум Адама пуст: возможно, Господь ничего туда не поместил, когда создавал его из теплой райской почвы.
А может, это и к лучшему: Адам слишком близок божественности, чтобы разделять взгляды Лилит. Мало ли что ей взбредет в голову совершить! Коль скоро ему неведомо разумение, он не станет задавать вопросов, а значит, к Древу ему приближаться ни в коем случае нельзя.
Древо… Ей тут же припомнилось, что Эдем пока остается пробным участком, а вовсе не завершенным образцом. Теперь она, кажется, поняла, какой именно изъян в человеке позволил ей — единственной из всех эфирных существ — проникнуть в средоточие райского могущества, красоты и невинности. Лилит, олицетворение порока, не ошибалась на свой счет. Господь создал Адама незавершенным и, пожалуй, сам не подозревал о промахе. Адам, движимый собственной потребностью, создал себе женщину — также несовершенную.
Все это вдруг стало ясно Лилит, и она полнее прочувствовала отклик тела на крепкие объятия этого великолепного создания. Где-то на краю сознания вертелась чрезвычайно важная мысль, но разум отказывался за ней следовать — проскользнул мимо и зыбко умостился рядом с человеком, к плечу которого клонилась Лилит. Все-таки прелюбопытная штука — плоть! Ее бремя — несмотря на всепоглощающий вопрос о божественной цели, несмотря на опасность пребывания здесь — мешало Лилит забыть о близости Адама, о его сильных руках. Ценности поменялись с устрашающей быстротой, и больше всего пугало то, что ее это совершенно не заботило.