— Надо понимать, мистер Лоусон, — сказал Фергюсон, — что полис будет аннулирован в случае отказа от дополнительного обследования — если мы решим, что таковое необходимо.
— Да, конечно. Меня это устраивает. Итак, я получу страховку?
— Вам нужен отдельный полис на каждый из перечисленных случаев?
— Да. Если, конечно, не разорюсь на взносах.
— Итого двадцать пять полисов, — сказал Фергюсон, — покрывающих изрядный диапазон происшествий. Естественно, по каждому будут разные взносы. Допустим, страховка от вывиха голеностопного сустава — это «плохой риск». Мы предпочли бы застраховать вас от дождя, поскольку научились управлять погодой. Что касается вашего списка, он попросту непомерный. Чего в нем только нет, от змеиного укуса до неурожая апельсинов во Флориде. Кстати говоря, неурожаев больше не бывает.
— Если речь идет о климатических условиях, — добавил Лоусон. — Помните, как несколько лет назад мутанты-долгоносики сгубили весь хлопок в Южной Каролине?
Фергюсон кивнул:
— То есть вы ставите на шанс, что подобная мутация уничтожит апельсины во Флориде?
— Вернее сказать, я ставлю против этого шанса, и некоторые из полисов непременно окупятся.
— Вы так думаете? — спросил Фергюсон. — Не забывайте, вам придется выплатить ощутимые взносы, и азартные игры против случайной вероятности весьма опасны.
— Можно? — Лоусон взял у Фергюсона листок с расчетами, просмотрел его и присвистнул. — На пятый пункт никаких денег не хватит. Почему?
— Вы о страховке от преднамеренного заражения окружающих сенной лихорадкой? Для начала, такой факт непросто доказать. Но, что гораздо важнее, мы видим, как вирусы то и дело мутируют. Аллергия — коварная штука. Да, вас можно застраховать, но это недешево. И зачем заражать кого-то сенной лихорадкой? Откуда такое желание?
— У меня нет такого желания, и я хочу застраховаться от него, мистер Фергюсон, — любезно ответил Лоусон. — Но, как вижу, этот пункт мне не по карману. Хотя остальные… — Он быстренько подсчитал в уме. — Пожалуй, на первый взнос наскребу.
Фергюсон внимательно наблюдал за молодым человеком. К тому времени он изучил Бена Лоусона вдоль и поперек, проверил его наследственность и поведенческие шаблоны, выяснил, как устроен клиент и почему он устроен именно так, а не иначе. В Лоусоне не было совершенно ничего подозрительного, но интуиция Арчера подсказывала обратное.
Однако мнение посредника не являлось основанием для отказа, поэтому Фергюсон сказал вот что:
— Мистер Лоусон, я обязан вас предупредить. Если заплатите только первый взнос, в итоге потеряете и деньги, и страховку. Поэтому устройтесь на работу, чтобы раздобыть деньжат.
— Разве кто-то обязан устраиваться на работу?
— Нет, если он намерен жить впроголодь. Даже тем, кто прозябает на пособие, приходится отрабатывать его человеко-часами.
— Вот как? — удивился Лоусон.
— Наша страховка безупречна. Мы обязуемся выплатить компенсацию и при необходимости выплачиваем ее, но так бывает лишь в случае, если ситуация развивается по неуправляемым законам непредвиденных обстоятельств. Если же речь идет о личностном факторе, мы никогда не проигрываем, а в вашем случае я не вижу ничего, кроме личностного фактора. Разве можно растворить фенилтиомочевину в городском водохранилище не преднамеренно, а случайно?
— А что, нельзя? Совсем никак?
— Такой шанс астрономически мал, если только вы не научились влиять на законы вероятности.
— Если бы научился, вы были бы в курсе, ведь я прошел всестороннюю проверку.
— Вы правы, — кивнул Фергюсон. — Чтобы попасть в водохранилище, требуется соответствующее решение, а вы не можете… вернее, не сможете его принять.
— Не смогу?
— Это практически исключено. Эффективность гипнотического вмешательства гораздо выше, чем кажется. Вы попросту не сумеете сделать то, от чего застрахованы.
— Что ж, меня это устраивает, — сказал Лоусон. — Кому же захочется растворять фенилтиомочевину в городском водохранилище?
Глядя на молодого человека, Фергюсон переживал необъяснимое дежавю. Это ему не понравилось. Он не шевельнулся и не сказал ни слова, но позволил потоку свободных ассоциаций — под которыми подразумевались ассоциации селективные — хлынуть в сознание и вскоре понял, что к чему, хотя для этого пришлось вернуться в годы нескладного пубертата. Нынешняя ситуация напоминала о старших яслях, когда он, недозрелый, сидел перед полноценным взрослым человеком и чувствовал себя неуклюжим невеждой — ведь взрослый, в отличие от подростка, имел представление о правилах игры.
Фергюсон пристально смотрел на Лоусона, но не видел в нем ничего подозрительного, если не считать необъяснимого поведения, сравнимого с повадками собаки в ночную пору. Очевидно, Лоусон не замышлял мошенничества и не испытывал никакого дискомфорта. Да, гипнотическое вмешательство гарантировало результат (если пренебречь неизбежным допуском на ошибку), но левее и выше печени, в области солнечного сплетения, там, где крупный нервный узел функционирует в гармонии с управляющими механизмами мозга, Фергюсон ощутил сжатую пружину тревоги: безошибочное указание на прямую и явную угрозу. Эта тревога говорила о том, что Фергюсон стоит на краю бездны, ведь СЛП — краеугольный камень общества и единственной альтернативой принципам бюро остается бесконтрольное использование атомной энергии. То есть персональное проклятие человечества.
Но затем к Фергюсону вернулся рассудок, а с ним логическое мышление, в прошлом сыгравшее злую шутку со многими людьми, и он понял, что одиночке — в особенности простодушному юноше — не под силу изменить положение вещей.
Самоуверенный птенец, едва вылупившийся из яслей и, разумеется, убежденный, что ему все по плечу, ведь он всегда справлялся с проблемами, не выходившими за рамки его скорлупы. Но теперь Лоусон поймет, что эта скорлупа ограждала его от реальных неприятностей.
— И еще один момент, — сказал Фергюсон. — Ваши сны.
— Что с ними не так?
— Их проверили эксперты, уделив особое внимание гипнагогическим образам. До поры до времени зафиксированные сновидения развивались по одному шаблону — с некоторыми вариациями, — но три года назад…
— Что-то изменилось?
— О да. Шаблон сохранился, но вариации исчезли.
— Разве это не означает, что я образцово нормальный человек?
— Норма — это условная величина, — насупился Фергюсон. — Неужто вы намерены шутить?
— Простите. Я недооценил вас. Знаю, теоретический образец нормальности на практике превратится в нечто чудовищное, но это удобный семантический термин. Если и существуют образцово нормальные люди, они неминуемо утратят эту характеристику под давлением внешних обстоятельств.
— Итак, вы или солгали о снах за последние годы, или сказали правду.
— Еще никто не уличал меня во лжи.
— Разных людей интересуют разные вещи. В яслях обращали внимание на одно, мы же высматриваем другое.
— Если я нежелательный клиент, просто откажите мне, и дело с концом.
— О нет, — решительно ответил Фергюсон. — Мы редко отказываем клиентам. Существует такое понятие, как допуск на ошибку. В этом случае владелец полиса получает компенсацию. Мы занимаемся страхованием. Будь у нас возможность контролировать фактор неопределенности, всем выставляли бы одинаковый счет, а затем творили бы чудеса. В большинстве случаев платить не приходится, ведь у бюро есть собственная страховка — я говорю о гипнотическом вмешательстве, — но если система дает сбой, необходимо выявить его причину. У нас имеется закрытый статистический реестр, по которому проверяют всех и каждого. Вас нельзя назвать асоциальным человеком. Мы не выявили у вас латентных преступных наклонностей. Для своего возраста вы вполне нормальны. — Тут Фергюсон осекся, вновь ощутив необъяснимую тревогу. Он понял, что не верит в сказанное. Как ни странно, он твердо знал, что Лоусон вовсе не нормальный человек.
Знал, но не мог доказать этого за неимением улик. Доказательством не являлась даже приснопамятная пенсия по инфантилизму, из-за которой к делу подключился Арчер. Допустим, подумал Фергюсон, я спрошу у Лоусона: «Почему вы обратились к советнику Риву с таким предложением?» — и он ответит, но ответ будет неудовлетворительным, ибо Лоусон, как юридически, физически и психически зрелый человек, не получит этой пенсии. То есть его предложение продиктовано элементарным альтруизмом и к тому же лишено всякого смысла, поскольку в рамках нынешнего общественного устройства несовершеннолетние и без того получают некое подобие пенсии.
Отстраненно слушая собственный голос, Фергюсон заметил в нем новую нотку, и то была нотка раздражения.
— Бывает, людям кажется, что СЛП можно обвести вокруг пальца, — сказал он. — Но в этом никто не преуспел.
Вбросив ключевое слово, он стал ждать. Юноша усмехнулся:
— Уж извините, но вы излишне серьезны. Я говорю не конкретно о вас, а обо всем бюро. Допустим, если я изобрету безотказный способ подстроить несчастный случай, вы и бровью не поведете. Пока жизнь не выходит за строгие границы объективной реальности, вас все устраивает. Но стоит добавить каплю юмора, и вам кажется, что из-за меня рухнет все мироустройство.
Фергюсон сжал губы, а секундой позже произнес:
— Ладно, рискнем. Какие полисы вам нужны?
— Пожалуй, об этих трех забудем. Взносы великоваты. А остальные двадцать два возьму. Договорились?
— То есть вы способны уплатить оба взноса по каждому полису — за исключением трех, от которых отказались? Может, возьмете поменьше, чтобы не просрочить выплату, пока будете искать работу?
— Допустим, я выберу два или три, — сказал Лоусон, — и они окупятся. В таком случае остальные полисы подорожают, верно?
— Само собой. Нам придется сделать поправку…
— В таком случае возьму все — за исключением трех, которых не могу себе позволить.
— Спасибо, — поблагодарил Фергюсон, но это «спасибо» не было искренним.
— Его намерения очевидны, — сказал Фергюсон. — Он постарается получить компенсацию по одному из полисов. Деньги пойдут на уплату остальных взносов, а когда иссякнут, Лоусон обналичит следующий полис. Например, лягнет полисмена. Кстати, у него скверное чувство юмора.