— К этому времени, — сказал он, обращаясь больше к себе самому, — я уже не расспрашивал ее ни о чем. Не осмеливался. Я жил на обочине мира, явно не совсем нормального, но это был мир Клариссы, и я не задавал вопросов.
Безмятежная, яркая, безупречно упорядоченная маленькая вселенная Клариссы. Настолько упорядоченная, что ради сохранения ее безмятежности, можно было передвинуть звезды — если понадобится. Ровно поющие в своем движении механизмы, не дающие ей стать участницей уличной аварии или уничтожающие материю, чтобы она могла промокнуть и метаться в жару…
Эта лихорадка служила какой-то цели. Теперь он был абсолютно уверен: с Клариссой не случалось ничего такого, что не служило бы какой-нибудь цели. В окружавшем ее маленьком мире не было места случайности. Жар и лихорадка породили бред, и в бреду с его странной, ненормальной ясностью проникновения в суть вещей… она должна была… что? Разглядеть истину? А существовала ли истина? Он понятия не имел. Но ее глаза теперь сияли неестественно ярко, будто она все еще пылала жаром или… или видела свое будущее, столь великолепное, что оно отражалось, сверкая, в ее глазах, тьма в которых была ярче света.
Отныне Лессинг был уверен: она даже не подозревала, что ее жизнь была не такой, как у всех, что больше ни с кем не случались чудеса и мир вокруг не нес на себе отсвет clarissima.
В те дни их осеняла совершенно особенная, пусть и неброская красота. Кларисса любила его, — он не сомневался в этом. Однако владевший ею восторг выходил далеко за пределы этого чувства. Должно было произойти нечто замечательное, это ощущалось по ее поведению, но — вот странность! — она, похоже, сама не знала, что именно. Точно ребенок, проснувшийся рождественским утром и лежащий в восхитительной полудремоте; он помнит лишь, что по пробуждении его ждет что-то чудесное.
— Она никогда не говорила об этом? — спросил Дейк.
Лессинг покачал головой:
— Это просто чувствовалось во всем. И если я пробовал задавать вопросы, они как будто… повисали в воздухе. Нет, она не уклонялась от ответа сознательно. Скорее она не совсем понимала… — Он помолчал. — Потом все пошло наперекос, — медленно продолжил он. — Что-то…
Вспоминать эту часть было особенно трудно. Возможно, плохие воспоминания погрузились немного… глубже приятных, изолированные дополнительными слоями ментальных рубцов. Что произошло? Лессинг знал, что Кларисса любит его; они собирались пожениться; оба понимали, как нужно действовать, чтобы счастье стало реальностью.
— Тетя, — неуверенно произнес он. — Думаю, она вмешалась. Думаю… Кларисса, казалось, начала ускользать от меня. Всякий раз, когда я звонил, тетя говорила, что она занята или ее нет. Я был полностью уверен, что она лжет, но что я мог поделать?
Когда встречались, Кларисса отрицала, что все это признак равнодушия, подкрепляя свои слова сияющими взглядами и нежными ласками. Просто она была очень занята. Интересно чем? Вообще-то, она делала очень мало, и тем не менее всегда, казалось, была поглощена чем-нибудь.
— Стоило ей увидеть воробья, клюющего хлебные крошки, или людей, заспоривших на улице, как она принималась уделять им все свое внимание, я словно переставал существовать для нее… Спустя некоторое время, когда мне примерно неделю не удавалось увидеться с ней, — я решил разобраться с тетей.
Дальше шли провалы… Он помнил ясно лишь одно: как он стоит в белой прихожей и звонит в дверь. Он помнил, как дверь приоткрылась с негромким скрипом. Совсем чуть-чуть. Она была на цепочке, которая мерцала в свете, падавшем изнутри комнаты. Вообще-то, там было темновато, свет отражался во множестве зеркал, но его источника Лессинг не видел. Однако он видел, как кто-то движется внутри — некто, искаженный зеркалами, умноженный ими, занимающийся своими таинственными делами и не обращающий внимания на то, что Лессинг звонит в дверь.
— Привет! — окликнул он ее. — Это ты, Кларисса?
Никакого ответа. Ничего, кроме безмолвного движения или, точнее, мелькавших там и сям отражений. Тогда Лессинг окликнул тетю по имени.
— Это вы, миссис… — Как же ее звали? Он не мог вспомнить. Но тогда он звал ее снова и снова, все больше злясь из-за такого пренебрежительного отношения. — Я вижу вас. — Да, так он сказал, прижав лицо к косяку двери. — Знаю, вы меня слышите. Почему вы не отвечаете?
По-прежнему ничего. На мгновение-другое движение внутри прекратилось, ненадолго возобновилось и опять стихло. Он не мог видеть, что за фигура дает отражения. Кто-то темный безмолвно двигался по ворсистым коврам, не обращая внимания на доносившийся от двери голос. Вот ведь странная особа эта тетя…
Внезапно его поразила нереальность происходящего: неясная фигура как бы растворяется в полусумраке комнаты, а он, точно дурак, топчется у порога, тщетно взывая через приоткрытую дверь. Какого дьявола эта женщина разводит тут таинственность? Она такая давящая! На Клариссу ей наплевать, лишь бы все было, как она пожелает…
Его охватил жаркий гнев — яростная, неожиданная реакция.
— Кларисса! — позвал он.
Тень снова замелькала в зеркалах, и тогда он с силой нажал плечом на дверную панель.
Щеколда — видимо, непрочная — с треском подалась, и Лессинг, потеряв равновесие, начал падать вперед. Комната со своими темными зеркалами головокружительно завертелась. Он не видел тетю Клариссы, только быстрое, таинственное движение в зеркале, но внезапно оказался лицом к лицу с чем-то совершенно необъяснимым.
Гравитация изменилась и по направлению, и по силе. Он по-прежнему двигался вперед и падал медленно, как в ночном кошмаре — точно Алиса в кроличьей норе, — по раскручивавшейся, расширявшейся спирали. На миг необыкновенный характер движения вытеснил из сознания все остальное. В комнате больше никого не было; не было и зеркал; не было самой комнаты. Бестелесный, математическое уравнение, упрощенное эго, он падал к…
Там была Кларисса. Потом он увидел вспышку золотистого света, пылавшего на фоне белой тьмы. Золотистый ливень обволок Клариссу и унес ее прочь.
Глядя на все как бы издалека, внутренне содрогаясь, он понимал, что должен удивляться. Но это было так похоже на полусон. Во сне легко принять вещи такими, как они есть, и ему не хотелось делать усилие, чтобы проснуться. Он снова увидел Клариссу — та двигалась на фоне, иногда лишь чуть-чуть незнакомом, а иногда совершенно немыслимом…
Человек в доспехах упал сквозь теплый, пронизанный солнечным светом воздух на террасу, а фон превратился в парк и горы вдалеке. Какая-то женщина отпрянула от человека в доспехах, двое мужчин выступили вперед, как бы защищая ее собой. Кларисса там тоже была. Лессинг понимал язык, хотя не знал, каким образом. Человек в доспехах вскинул какое-то оружие и закричал:
— Отойдите, ваше высочество! Я не могу стрелять… слишком близко…
Молодой человек в длинном одеянии варварской расцветки отпрыгнул назад, вытаскивая из-за пояса смотанный алый хлыст. Однако никто из этих людей не вел себя агрессивно; на каждом лице застыло изумление, все взгляды были устремлены на Лессинга. Позади них, тоже бесконечно удивленная, замерла высокая, внушительного вида женщина. Недоуменно оглядываясь по сторонам, Лессинг поймал недоверчивые взгляды девушек, стоявших у нее за спиной. Среди них была и Кларисса, а позади нее — позади нее — кто-то, кого он не мог вспомнить. Темная фигура, загадочная, немного сутулящаяся…
Все стояли словно вкопанные. (Может, кроме Клариссы и того, кто был позади нее…) Человек в доспехах держал свое оружие наготове, молодой человек только вытащил хлыст, но не пускал его в ход. Лессинг не знал ни такого стиля, ни такой эпохи, — и под застывшим удивлением на всех лицах угадывались напряженность и огорчение, будто они жили в постоянной тревоге.
Только Кларисса выглядела безмятежно, как всегда. Только она не выказывала удивления. Ее черные глаза под странной сложной прической встретились с его взглядом, в них мерцали знакомые огоньки, она улыбалась, не говоря ни слова.
Девушек окутало взволнованное жужжание голосов. Человек в доспехах нерешительно произнес:
— Кто ты? Откуда пришел? Отойди, или я буду…
— …Из разреженного воздуха! — изумленно воскликнул молодой человек и ударил алым хлыстом по траве.
Лессинг открыл рот, собираясь сказать… ну, что-нибудь. Хлыст выглядел угрожающим. Однако Кларисса, по-прежнему улыбаясь, покачала головой.
— Не стоит ничего объяснять, — сказала она. — Они все позабудут, знаешь ли.
Если он и собирался сказать что-нибудь, ее слова снова лишили его всякой способности связно мыслить. Это было слишком фантастично и походило на… на что-то знакомое. Алиса, да. Снова Алиса в Зазеркалье, на вечере в саду герцогини. Яркие необычные костюмы, яркая зеленая трава, тот же дух скрытой угрозы. В любой момент мог раздаться крик: «Отрубить ему голову!»
Молодой человек сделал шаг назад и взмахнул хлыстом — длинная веревка взвилась вверх. Лессинг смотрел, как алый язык дугой выгибается на фоне неба. («Змеи! Змеи! Они тут как тут! Лезут прямо с неба!»[51] — некстати вспомнилось ему.) Вслед за хлыстом завертелся весь мир. Сад оказался наверху, все быстрее и быстрее кружась под алой плетью. Трава ускользнула из-под ног Лессинга, центробежная сила выбросила его вон, и он потерял сознание.
Голова болела.
Держась за стену, он медленно поднялся с пола. Стены все еще кружились, но уже медленнее, а потом и вовсе остановились. Он стоял, покачиваясь и ощупывая шишку на лбу. Сознание перестало вращаться не так быстро, как все вокруг, но когда наконец он снова смог ясно мыслить, то мгновенно понял, что произошло. Цепочка не разорвалась. Он не падал в темную комнату с множеством зеркал, где сновала темная тень тети. Более того, даже дверь не была открыта — по крайней мере, в это время. Положение коврика у двери и длинная темная царапина на полу ясно свидетельствовали о том, что он пытался выломать дверь, поскользнулся и с силой ударился — видимо, о ручку двери.