Пот стекал по его лбу, колени дрожали, в голове была пустота.
После долгого молчания он произнес:
— Я… Я плохо себя чувствую, Кларисса. Думаю, мне лучше уйти…
Лампу над столом Дейка мягко покачивал ветер, дувший из занавешенного окна. Далекий гудок поезда, мчавшегося по территории военных, казался неизмеримо более далеким из-за тьмы. Лессинг выпрямился в кресле и ошеломленно оглянулся, испуганный резким переходом от таких ярких, таких живых воспоминаний к реальности. Дейк сложил руки на столе, наклонился вперед и спросил мягко:
— И ты ушел?
Лессинг кивнул. Он даже не думал о том, чтобы не доверять своим воспоминаниям или отвергать их. Воспоминания были гораздо более реальными, чем этот стол или сидевший за ним человек с мягким голосом.
— Да. Надо было уйти и разобраться в своих мыслях. Она обязательно должна была понять, что с ней происходит, но я не мог заговорить с ней об этом. Она… спала. Но ее следовало разбудить, прежде чем стало бы слишком поздно. Мне казалось, она имеет право знать, что надвигается, а я имею право сказать ей об этом. Пусть сделает выбор между мной и… Им. Мне казалось, что этот выбор нужно сделать в ближайшее время, или будет слишком поздно. Он, конечно, не хотел, чтобы она знала. Он собирался появиться в соответствующий момент — когда она будет готова — и завладеть ею без ненужных вопросов. Я должен был разбудить ее и заставить все понять до того, как это произойдет.
— Ты думал, что этот момент близок?
— Очень близок.
— И что ты сделал?
Взгляд Лессинга сделался рассеянным: воспоминания снова завладели им.
— Повел ее на танцы следующим вечером… — сказал он.
Она сидела напротив него за столиком, стоявшим рядом с маленькой танцевальной площадкой, медленно вертела в пальцах стакан с хересом и вслушивалась в звуки скверного оркестра, эхом отдававшиеся в тесном прокуренном помещении. Лессинг и сам до конца не понимал, зачем привел ее сюда. Может, надеялся, что, лишенный возможности рассказать о своих подозрениях и страхах, сумеет таким образом пробудить ее от спячки — ведь она сама заметит, насколько ее мир отличается от нормального? Или, может, рассчитывал, что здесь, в небольшом замкнутом пространстве, сотрясаемом дикими ритмами, забитом людьми, что сознательно одурманивают себя музыкой и спиртным, сияющая броня безмятежности даст крошечную трещину, которая позволит разглядеть, что находится внутри?
Лессинг сидел, позвякивая кусочками льда в стакане — это была уже третья порция, — и получал удовольствие от тумана в голове, который добавился к особенному, искрящемуся туману, всегда окружавшему Клариссу. Он сказал себе, что больше не будет пить. Нет, он еще не был пьян, однако тем вечером сама атмосфера была пьянящей, даже в таком маленьком, шумном, второразрядном ночном клубе. Оглушительная музыка несла в себе привкус наркотического неистовства; разгоряченные танцоры на тесной площадке излучали возбуждение.
И Кларисса отзывалась на эту атмосферу. Ее огромные черные глаза сияли с непереносимой яркостью, смех звучал заразительно и непринужденно. Они танцевали в этой сутолоке, не замечая толчков, захваченные ритмом музыки. Кларисса была куда разговорчивее, чем обычно, и очень веселой, а ее тело в руках Лессинга — таким послушным…
Что до него самого… да, он опьянел, то ли от трех порций спиртного, то ли от какой-то более тонкой и сильной интоксикации — он не знал. Но все его понятия о ценностях восхитительным образом сместились в сторону безответственности, в ушах звенела неслышная музыка. В эти минуты ничто не могло взять над ним верх. Он не боялся ничего и никого. Он увезет Клариссу отсюда… из Нью-Йорка, от тюремщицы-тети и необыкновенного Кого-то, приближающегося с каждым вдохом.
Потом опять пошли провалы в памяти. Он не мог вспомнить, как они покинули ночной клуб и оказались в его автомобиле, куда собирались ехать. Следующий момент, который запомнился: они едут по аллее Генри Гудзона над неслышно скользящей темной рекой, в которой отражаются гирлянды огней.
Они бросили вызов… ну, просто схеме. Как он думал, оба понимали это. В этой схеме не было места неистовой, бесшабашной поездке вдоль Гудзона, с перекрестными улицами, проносившимися мимо, словно спицы в сияющем колесе. Кларисса откинулась назад, опершись на его согнутую свободную руку, и была, казалось, опьянена не меньше его, всего лишь под воздействием двух порций хереса и неистового ритма музыки, яростного возбуждения этой странной ночи. Возможно, их опьянение было вызвано собственным вызывающим поведением, поскольку они убегали. От чего-то… от Кого-то. (Это было невозможно, конечно. Даже в своем опьянении Лессинг понимал это. Но они могли хотя бы попытаться…)
— Быстрее! — подначивала его Кларисса, двигая головой в изгибе его руки.
Она была поразительно оживлена этим вечером, Лессинг никогда не видел ее такой. Почти проснулась, думал он, пребывая в тумане, от которого кружилась голова. Почти готова выслушать то, что он должен сказать. Предостережение…
В какой-то момент он остановился под уличным фонарем и заключил ее в объятия. Той ночью ее глаза, ее голос, ее смех сверкали и искрились. Лессинг понял: если он прежде думал, что любит ее, то эта новая Кларисса была полна такого очарования, что… что… да, сам бог мог склониться с Олимпа и возжелать ее. Лессинг целовал ее со страстью, которая заставляла город торжественно вращаться вокруг них. Просто восхитительно — быть пьяным, влюбленным и целовать Клариссу под взглядом ревнивого бога…
Когда они поехали дальше, в воздухе возникло ощущение… неправильности. Схема старалась выправить себя, заставить их вернуться на предопределенный путь. Он чувствовал, как спокойная сила давит на его разум. Было ясно, что поток машин незаметно выводит его на улицы, ведущие к дому Клариссы, что он вырвется из этого потока, а дорога на север будет закрыта из-за ремонта, и, направившись в объезд, они вновь устремятся на юг. Раз за разом он обнаруживал, что номера домов идут в убывающем порядке, что он едет к центру Нью-Йорка и объезжает перекрытый участок, твердо решив не возвращаться.
Схема должна быть сломана. Непременно. Он смутно надеялся, что если порвет хоть одну ее нить, открыто бросит вызов этой спокойной, мощной силе, пусть даже в такой незначительной степени, то добьется своей цели. Однако сделать это одному оказалось не под силу. Всемогущим механизмам, с жужжанием делающим свое дело, сопротивляться невозможно — он будет повиноваться, даже не отдавая себе в этом отчета, — если только Кларисса не станет на его сторону этой ночью. Казалось, ее сила была сродни божественному всемогуществу, словно она впитала ее частичку, долго пребывая рядом.
Или Кто-то удержал свою руку, не стал резко возвращать Клариссу на место, уготованное ей в этой схеме, чтобы она не догадалась — раньше времени — о размахе его могущества?
— Поворачивай, — сказала Кларисса. — Поворачивай, мы снова едем не туда.
Он сражался с рулем.
— Не могу… не могу, — чуть ни задохнувшись, сказал он.
Она одарила его ослепительным темным взглядом и перегнулась, чтобы самой взять руль.
Даже для нее это было трудно. И тем не менее она медленно развернула автомобиль, пока машины позади раздраженно сигналили, медленно сломала схему — в очередной раз, — завернула за следующий угол и поехала на север. Расплывчатые огни Джерси проплывали в окутавшем их тумане исступления.
Опьянение не было обычным. Оно нарастало поразительно быстро. Это, смутно догадывался Лессинг, и есть Его следующий шаг. Он не позволит ей понять, что именно делает, но знает, что должен остановить нас, или мы сломаем схему и обретем независимость.
Высокие узкие здания, вплотную стоявшие вдоль улиц, с окнами за неподвижными листьями, были похожи на деревья в лесу. Не было двух полностью похожих окон. Бесконечно разнообразные с бесконечно малыми различиями, все они мерцали, пока машина ехала сквозь каменный лес. Лессинг неожиданно обрел способность видеть сквозь деревья и между ними: нет, они не стали прозрачными, просто ему будто открылось новое измерение. Он видел улицы, которые разделяли этот лес на скверы и продолговатые кварталы, и его смятенный разум вспоминал другой лес, расчерченный в клетку, — Зазеркалье.
И он снова ехал на юг через этот лес.
— Кларисса… помоги мне, — опять сражаясь с рулем, услышал он, свой голос, словно доносившийся издалека.
Ее маленькие белые руки вынырнули из темноты и накрыли его ладони.
Трепещущий ливень света из окна пролился на них, обволакивая Клариссу, как дождь Зевса — Данаю. Ревнивый бог, ревнивый бог… Лессинг рассмеялся и хлопнул по рулевому колесу с ощущением бессмысленного торжества.
Между деревьями впереди замерцал свет. Нужно идти осторожно, предостерег он себя, по этой… мощенной булыжником дороге. Без всякого удивления он увидел, что идет пешком по лесу, во тьме, совершенно один. Он все еще был пьян. Пьянее, чем когда-либо, подумал он со скромной гордостью, пьянее, наверно, чем любой смертный когда-либо. Любой смертный. Боги, теперь…
Впереди между деревьями шли люди. Лессинг знал, что они не должны заметить его. Это стало бы для них ужасным потрясением; он помнил ярко одетых людей в другом своем сне и молодого человека с хлыстом. Нет, лучше на этот раз остаться незамеченным, если удастся. Лес вращался вокруг него и растворялся в туманной тьме. Звон в ушах был, скорее всего, результатом опьянения, а не реальным звуком.
Люди были одеты в черное, их черные капюшоны покрывали волосы и обрамляли бледные фанатичные лица. Они шли по лесу длинной вереницей. Лессинг, как ему казалось, довольно долго наблюдал за ними. Некоторые женщины несли рабочие сумки и вязали по дороге. Кое-кто из мужчин читал маленькие книжки, то и дело спотыкаясь на булыжниках. Никто не смеялся.
В числе замыкающих была Кларисса. Ее лицо под черным капюшоном выглядело веселым, более веселым и беззаботным, чем у других людей, которых Лессинг видел в этом… этом мире. Она шла легко, иногда переходя чуть ли не на танцевальный шаг и навлекая на себя хмурые взгляды шедших позади. Казалось, это ее не волновало.