Моррисси уставился на него, потом хихикнул:
— Все еще сомневаетесь, что проснулись? Могу вас в этом заверить, доктор. Я не собираюсь прыгать из окна. И сейчас, как видите, все еще ночь.
Бруно не ответил. Моррисси ущипнул его за руку.
— Ай! — сказал Бруно. — Спасибо.
— Не за что, — весело ответил Моррисси. — Отдыхайте. Скоро вернусь.
Он вышел вместе с медсестрой. Бруно вздохнул и рассеянно обвел взглядом комнату. Все выглядело совершенно надежно и нормально. Никакая черная грохочущая бездна не таилась под полом. Ну и неприятный же сон!
Взяв блокнот и карандаш, он подробно описал любопытную двойную галлюцинацию, прежде чем позволить себе расслабиться. Потом он почувствовал, как успокоительное медленно распространяется по нервам — теплое, приятное ощущение, которому он был только рад. Не хотелось ни о чем думать. На это еще будет достаточно времени. Эксперимент с искусственной эмпатией, Грегсон, физик Парсонс, Барбара — все потом!
Он задремал. Казалось, прошло лишь мгновение, прежде чем он открыл глаза и увидел яркое солнце за окном. На миг его охватила паника, но, посмотрев на часы, он успокоился, обнаружив, что они показывают одиннадцать. Из-за двери и окна доносились приглушенные звуки обычной больничной жизни. Наконец, чувствуя себя вполне отдохнувшим, он встал и оделся.
Из кабинета сестры Харвуд он позвонил Моррисси, обменялся с ним короткими приветствиями, а затем отправился в собственный кабинет принять душ и побриться.
Затем позвонил Барбаре.
— Привет, — сказала она. — Моррисси сообщил мне, что ты работал всю ночь. Так что я решила подождать, пока ты проснешься.
— Я уже проснулся. Не против, если заеду домой пообедать?
— Отлично. Буду ждать.
— Тогда через полчаса?
— Через полчаса. Рада, что ты позвонил, Боб. Я за тебя волновалась.
— Вовсе незачем.
— Твой эксперимент удался?
— Пока не знаю. Скрести пальцы.
Через десять минут Бруно все еще держал пальцы скрещенными, осматривая Грегсона. Рядом стояли Парсонс и Моррисси. Физик делал какие-то записи, но Моррисси настороженно молчал.
Пока мало что можно было понять. Грегсон лежал в постели: белые выбритые пятна на голове резко выделялись на фоне черных волос, на лице застыло расслабленно-умиротворенное выражение, сменившее типичные для него тревогу и страх. Бруно приподнял веки пациента и посветил в глаза. Реакция зрачков выглядела вполне нормальной.
— Вы меня слышите, Грегсон?
Губы Грегсона шевельнулись, но он ничего не сказал.
— Все в порядке. Вы ведь прекрасно себя чувствуете, да? Вас больше ничто не беспокоит?
— Голова, — сказал Грегсон. — Очень болит голова.
— Мы дадим лекарство. А теперь постарайтесь заснуть.
Выйдя в коридор, Бруно с трудом сдерживал ликование. Парсонс хмуро посмотрел на него:
— Что-нибудь можете сказать?
Бруно взял себя в руки:
— Нет. Пока слишком рано. Но…
— Маниакально-депрессивная стадия миновала, — вмешался Моррисси. — Он выглядит вполне разумным. А такого не было уже три года.
— Эти стержни-глушители… — улыбнулся Бруно. — Что ж, подождем — увидим. Отчет писать пока рано. В окружающей обстановке он определенно ориентируется. Дадим ему отдохнуть. Потом — более подробное обследование. Не хочу спешить.
Но в обществе Барбары он уже не скрывал восторга.
— У нас все получилось, Барбара! Мы нашли средство от безумия.
Она склонилась над столом, наливая кофе.
— Я думала, разных психозов так много, что и лечить их нужно по-разному.
— Да, верно, но прежде мы никогда не добирались до самой сути проблемы. Можно вылечить простуду постельным режимом, горячим питьем и аспирином, зато вакцина от простуды воздействует на сам корень болезни. Некоторые виды психических расстройств считаются неизлечимыми, но столбняк тоже был неизлечим до того, как удалось получить соответствующую вакцину. Лечение с помощью искусственной эмпатии — наименьший общий знаменатель. Оно задействует электронную структуру разума, и, если нет физических повреждений мозга, как в случае далеко зашедшего пареза, наша методика должна прекрасно работать.
— Вот, значит, чем ты занимался, — сказала Барбара. — Боб, ты даже не представляешь, как я рада, что у вас все получилось.
— Что ж, будем надеяться. Мы почти уверены, но…
— Может, возьмешь теперь отпуск? Ты так много трудился!
— Еще несколько недель — и буду готов. Мне нужно привести в порядок записи. На данном этапе я не могу все оставить Парсонсу, но обещаю, это случится очень скоро.
Он поднял взгляд и увидел ее улыбку. И обмер. Улыбка становилась все шире, губы растягивались, обнажая зубы. Нижние веки отвисли… оттянулись…
Нос начал удлиняться. Глаза медленно выползли из орбит, превращаясь в тянущиеся вдоль щек жуткие стебли.
Она таяла, пока не скрылась позади стола.
Стол проваливался.
Теперь уже таяло все вокруг Бруно. Стул под ним стал мягким, а потом жидким. Пол превратился в котел, куда стекали стены, образуя сверкающий водоворот в его центре.
Бруно беспомощно скользил по склону, пока водоворот не поглотил его. Он погрузился в грохочущий хаос, полный тошнотворного ужаса.
Ревел ветер… Пустота сомкнулась вокруг него… Он падал в темноту…
На этот раз, проснувшись, он уже не был ни в чем уверен. Паника не оставляла его. Позже он узнал, что провел в полубреду восемь дней и лишь благодаря неустанной заботе Моррисси вел себя относительно спокойно. Потом последовали недели выздоровления, потом отпуск, и прошло немало времени, прежде чем он вернулся из Флориды, загорелый и здоровый, готовый вновь приступить к своим обязанностям.
Но даже тогда страх не отпускал его полностью.
Когда Бруно ехал к похожему на скопление каменных глыб комплексу строений психлечебницы, он вновь ощутил легкое прикосновение страха. Он дотронулся до руки Барбары, и близость жены придала ему уверенности. Она изрядно ему помогла, хотя и не понимала этого.
Каждый последующий день, когда Бруно с ней расставался, возникало мимолетное предчувствие, что он больше никогда ее не увидит. Чтобы избавиться от неуверенности и вновь ощутить твердую почву под ногами, он целиком погрузился в больничную рутину. И по прошествии еще нескольких недель страх начал отпускать.
Грегсон выздоравливал. Он все еще находился под наблюдением, но любые признаки психоза, похоже, исчезли без следа. Оставались мелкие неврозы — естественное следствие шестилетней болезни, — но при надлежащем уходе они постепенно исчезали. Лечение искусственной эмпатией увенчалось успехом. Однако Бруно постоянно отказывался от новых экспериментов.
Парсонс был недоволен. Ему не терпелось построить график процесса, а одна попытка не давала достаточного количества данных. Бруно продолжал отделываться от физика обещаниями, что в конце концов привело к ссоре, которую прекратил Моррисси, заметив, что формально доктор Бруно — его собственный пациент и он еще не готов к дальнейшим исследованиям опасной темы.
Когда разъяренный Парсонс вышел, Бруно отправился следом за Моррисси к нему в кабинет и сел в показавшееся ему удобным кресло. Была середина дня, и усыпляющий летний шум за окном служил мирным фоном для разговора.
— Сигарету, Кен?
— Спасибо… Послушайте, Боб, — за последние недели они ближе сошлись друг с другом, и Моррисси больше не обращался к главврачу с официальным «доктор», — я свел воедино все факты по вашему случаю и, как мне кажется, добрался до сути. Хотите услышать мой диагноз?
— Честно говоря, нет, — ответил Бруно, закрыв глаза и вдохнув дым. — Я бы предпочел обо всем этом забыть. Но знаю, что не смогу: это разрушило бы мою психику.
— У вас было циклическое вложенное сновидение, — полагаю, можно это так назвать. Вам снилось, будто вам снится, что вы видите сон. Знаете, в чем проблема?
— Ну?
— Вы не уверены, что сейчас не спите.
— О, я вполне в этом уверен, — возразил Бруно. — Большую часть времени.
— Вы должны верить в это постоянно. Или заставить себя поверить, что для вас не имеет значения, спите вы или бодрствуете.
— Не имеет значения?! Знать, что все может в любой момент растаять у меня под ногами, и думать, что это не имеет значения?! Это невозможно!
— Тогда вам следует верить, что вы бодрствуете. Галлюцинации, которые у вас были, давно закончились. Прошли недели.
— В период галлюцинаций время податливо и субъективно.
— Это защитный механизм — полагаю, вы в курсе?
— Защитный — от чего?
Моррисси облизнул губы:
— Не забывайте: я психиатр, а вы пациент. Вы подвергались психоанализу, когда изучали психиатрию, но так и не изгнали всех демонов из своего подсознания. Черт побери, Боб, вы прекрасно знаете, что большинство психиатров берутся за эту работу по патологическим причинам, которыми являются их собственные неврозы. Почему вы всегда настаивали, что абсолютно уверены во всем?
— Я всегда уверен.
— Это компенсация — следствие мнительности и тревожности, присущих вашей натуре. Сознательно вы уверены, что эксперимент по искусственной эмпатии удастся, но ваше подсознание в этом вовсе не убеждено. Подобных мыслей вы никогда себе не позволяли, но они всплыли в стрессовой ситуации — каковой являлся сам эксперимент.
— Продолжайте, — медленно проговорил Бруно.
Моррисси постучал пальцами по бумагам на столе:
— Я знаю, что мой диагноз достаточно точен, но в этом вы можете убедиться и сами. Возможно, вы все понимаете лучше меня. Границы разума — настоящая терра инкогнита. Ваше сравнение с урановым реактором на самом деле куда удачнее, чем вам кажется самому. При приближении к критической массе возникает угроза взрыва. А стержни-глушители в вашем собственном мозгу? Что с ними сделала машина Парсонса?
— Я вполне здоров, — сказал Бруно. — Судя по ощущениям.
— Конечно, вы здоровы — по крайней мере, сейчас. Вы оправляетесь после взрыва. Тревожный синдром накапливался в вашем мозгу, и эксперимент привел к взрыву. Хотя я не понимаю, каким образом. Электронные матрицы разума — не моя область. Все, что мне известно, — эксперимент с Грегсоном снял защитную блокировку с вашего разума, и тот на какое-то время вышел из-по