— И больше никуда?
— Нет, только на башню. А что? Эй! Ты же не собираешься…
— Пока нет.
Маклин вернулся к себе и снял телефонную трубку.
— Информацию по душам, проданным Сатане? Понял, сэр, высылаю нужный том.
Книга оказалась увесистой, а многочисленные иллюстрации — весьма неприятными, но вскоре Маклин нашел, что искал:
«Выкупив душу, Сатана удерживает ее в качестве залога. Душу помещают в аммиачный кратер, где она хранится в замороженном виде. После смерти владельца его жизненная сила передается душе, и для той начинается период мучений».
В другом параграфе говорилось:
«Такая душа являет собой безупречную копию физического тела, но отличается мертвенно-бледным цветом, сравнимым с цветом эктоплазмы. Аммиачный кратер находится под круглосуточной охраной, поскольку известны случаи, когда люди пытались выкрасть проданную душу, хотя безуспешно. Сатана не любит, когда его обманывают. Человек, сумевший похитить душу из аммиачного кратера, в должное время получит шанс попасть в рай. Однако…»
С ужасающей улыбкой Маклин повернулся к диктофону, сменил цилиндр и заговорил:
— Сновидение для Джерома Данна. Место действия — ад, верхушка самой высокой башни города Дис. В качестве реквизита подготовьте макет души Данна. Хотя стоп, лучше начать с аммиачного кратера. — Он по-быстрому наговорил сценарий и заключил: — Это срочный проект, и перед показом мне надо просмотреть отснятый материал.
Двумя часами позже Маклин сидел в аппаратной. Рядом с ним расположился взволнованный малыш-лепрекон.
— Ничего себе, целый сон под твоей фамилией! Шикарно! К тому же одобренный советом цензуры! Друг мой Тимоти, ты определенно оставишь след в этом мире…
Маклин не ответил. Он смотрел, как на экране разворачивается драма.
Сон начался с панорамы ада, смонтированной умелыми техниками. Затем из затемнения проступил аммиачный кратер с рядами замороженных душ. Камера наехала на одну из них, молочно-белую, но в остальном ничем не отличавшуюся от Джерома Данна.
Край аммиачного кратера лизнули языки пламени. Один, потянувшись к замороженной душе, искупал ее в огне. Душа начала оттаивать, шевельнулась, а затем взмыла к небу, воспарила над адом и направилась к черному городу Дис.
Полет закончился на вершине самой высокой башни, где душа улеглась и осталась в полной неподвижности, если не считать легкой одышки.
Эта сцена сменилась другой, более традиционной. Сон превратился в заурядный кошмар, но время от времени в нем повторялись кадры лейтмотива: душа Данна отдыхала на черной башне города Дис.
«Приманка», — подумал Маклин, а вслух спросил:
— Броскоп, когда выйдет этот сон?
Лепрекон выкрикнул вопрос, и из кинобудки ответили:
— Копию уже отправили на Землю. Премьера сегодня ночью.
— О’кей. — Маклин повернулся к лепрекону и схватил его за руку. — Пожелай мне удачи. И еще, Броскоп… Если что-то пойдет не так, знай: ты отличный парень. Спасибо тебе за все.
— Тимоти, дружище…
Но Маклин уже шагал к Старому Хрычу. Кряжистый рогач сидел за столом и курил гигантскую сигару. Он поднял глаза:
— Снова ты? Я занят. Проваливай. Сперва позвони и договорись о встрече.
Ответ Маклина был громким, но нечленораздельным: высунув язык, сценарист принялся издавать оскорбительные звуки.
Старый Хрыч взревел, будто лев, вскочил, обежал стол и встал перед обидчиком — то есть угодил в расставленную Маклином ловушку.
— Ах ты, моллюск ползучий! Клянусь Ваалом и Вельзевулом, я не потерплю неподчинения в собственном отде…
— Так отправьте меня в ад, — предложил Маклин.
— Так… так… так и сделаю! На месяц! На два месяца! Я…
— Это все, на что вы способны? Да? Тогда получайте! — С радостной улыбкой Маклин размахнулся, врезал кулаком по некрасивой физиономии Старого Хрыча и ощутил костяшками пальцев восхитительное «чвяк!».
Режиссер испустил вопль такой силы, что сценарист едва не оглох.
Отступив, Маклин стал ждать контратаки, но ее не последовало.
Держась за распухший нос, Старый Хрыч нетвердо вернулся к столу, где принялся лихорадочно звонить в звонки и нажимать всевозможные кнопки, после чего наклонился к интеркому и взвыл:
— Студийную охрану сюда! Срочно! У меня в кабинете маньяк! Маньяк-убийца!
Маклин услышал движение за спиной и почувствовал, что его схватили за руки. Старый Хрыч обмяк в кресле. Он тяжело дышал, его взгляд сочился желчной злобой.
— Пять лет ада. Пять долгих лет, — прошипел рогатый. — Уведите его. Уберите с глаз моих долой! — Теперь он не шипел, а пронзительно верещал: — Уведите, пока он не разнес всю студию!
Маклина потащили к двери. Он жизнерадостно помахал Старому Хрычу:
— Бывай, приятель. Ад — просто курорт по сравнению с этим абатуаром. Что, незнакомое слово? Поищи в словаре, — посоветовал он. — А словарь возьми в библиотеке. Если, конечно, умеешь читать.
Когда дверь закрылась, кто-то сказал:
— Пять лет в аду — это немалый срок, парень. Жаль мне тебя.
Маклин зевнул…
Даже первые пятнадцать часов в аду оказались весьма неприятными. На башне города Дис становилось все жарче. Металл жег Маклину пятки. От едкой сухости воздуха хотелось пить. Маклин расхаживал взад-вперед, хмурился и думал, что делать, если его план не сработает.
Мало-помалу, все медленнее и медленнее тянулось время. Приливы пламени разбивались о стены башни, и огненные брызги взлетали к небу. Снизу доносился легкий шум. Пять лет в аду… Кхе-кхе! Маклин начинал беспокоиться.
Если дело не выгорит…
Нет, все должно получиться. Психология — надежная наука. Логика есть логика. Если сложим два икса, получим два, умноженное на икс. С другой стороны, если перемножим два икса, получим икс в квадрате. Может, надо было не складывать, а умножать?..
Но приманка была вернейшая. Данну приснилось, что его заложенная Сатане душа сбежала из аммиачного кратера и прячется на верхушке этой самой башни. Мог ли он заподозрить подвох? Нет. Данн непременно захочет обмишурить Сатану и выкрасть свою душу.
С другой стороны, он может счесть этот сон банальной отсылкой к несбыточной мечте. Не исключено. Но даже в этом случае Данн поймет: существует вероятность, что видение основано на фактах, а проверить эту гипотезу проще простого. Опасности он не почует. С чего бы? Увидит приманку, помедлит — и шагнет прямо в капкан.
Хотелось бы верить…
Краем глаза Маклин заметил выросший в двадцати футах от него столб черного дыма, развернулся и, задыхаясь, бросился к мглистому облаку. Во тьме угадывались смутные очертания человеческой фигуры. Дым развеялся…
Данн!
Волшебник стоял неподвижно. В правой руке он сжимал обгоревший пергаментный лоскуток, а в левой — новенький, еще не сожженный свиток. В глазах-бусинках пылал алчный огонь, но прежде, чем Данн проморгался от дыма, Маклин приступил к делу: коршуном налетел на ничего не понимающего чародея и выхватил у него свиток.
— Эй! Что… — начал Данн.
— Наказание под стать преступлению, дружок, — отрезал Маклин.
Зажигалка была наготове. Язычок пламени коснулся свитка. Данн завопил, метнулся вперед, но опоздал. К небу взвилось облачко жирного черного дыма.
Голос волшебника растаял в невыразимой дали. Морщась от боли, Маклин разлепил пересохшие веки. Он стоял в гостиной Данна, на том же месте, где несколько дней назад сжег первый свиток.
Посторонних в комнате не было. В окна лилось утреннее солнце. С далекого Голливудского бульвара доносился гул автомобилей.
— Данн, — негромко позвал Маклин, спрятав зажигалку в карман.
Нет ответа.
— Данн!
Едва заметно вздрогнув, Маклин поспешил к выходу.
Исчезновение чародея-консультанта Джерома Данна вызвало некоторый переполох в голливудских кругах, но через несколько недель о происшествии благополучно забыли и дела пошли своим чередом. Колумнистка Бетси Гарднер черкнула статейку для своей газеты, а Тимоти Маклин вернулся к работе, чувствуя невыразимое облегчение после недавних каникул.
— Смотался в Мексику ненадолго, — беспечно рассказывал он. — А у вас тут что творится? О да, чувствую себя великолепно. Должно быть, просто засиделся на одном месте.
С тех пор его карьере можно было позавидовать. Через некоторое время Маклин женился на Бетси Гарднер, а ровно через пять лет после возвращения из ада он проснулся среди ночи с криком, от которого содрогнулись стены.
Бетси включила свет:
— Тим, что такое?
— А? Что? — Маклин бешено заозирался. — Ой… Ничего, милая. Просто дурной сон.
— Просто сон? Это, наверное, был настоящий кошмар!
— Ну да… Скажи, которое сегодня число?
Бетси ответила, и Маклин задумался:
— Ровно пять лет с того дня. Значит, все это время он провел в аду — а теперь его взяли на мое место.
— Черт возьми, о чем ты?
— Так, ни о чем. Но черта ты помянула к месту, — загадочно ответил Маклин. — Я получил… скажем так, весточку от старого друга. Ложись спать, Бетси.
— С тобой точно все в порядке?
— Ну да. В полном. Но теперь мне, наверное, будет сниться множество снов. Ну да ладно: сны — это не камни и не палки, синяков не оставляют.
Озадаченная его словами, Бетси улеглась, закрыла глаза и вскоре задремала, но чуть позже опять проснулась — оттого что спящий муж тихо напевал:
Если в чем-то назрела нужда,
Бросай все дела и скорее сюда!
Тебе подсобит
Толковый ифрит,
Живущий на Сент-Мэри-стрит!
Слуга
1. Глаз
Сигнал поступил вскоре после полуночи: красная лампочка сообщила о чрезвычайном положении. Но всем известно, что ЧП — это лишь начало. По-другому не бывает. С тех пор как мутировало племя арахнидов Чикагского Кольца, рисковать стало не с руки. Человечество дышало на ладан, но мало кто понимал, что мы на грани вымирания. Никто, кроме меня и мне подобных.
Об этом знали все в Лаборатории биологического контроля. Любому, кто не пережил Трехчасовую войну, такая перспектива показалась бы абсурдной. Даже нам не верилось. Но одно дело — верить, а другое — знать наверняка.
По миру разбросано четыреста три Кольца, и каждое из них — потенциально смертоносная штука.
Наша лаборатория находится к северу от Йонкерса. Вернее, раньше тут был Йонкерс, а теперь — заброшенные руины. Пустырь. Ясное дело, шесть лет назад атомный заряд жахнул не по Йонкерсу. Он жахнул по Нью-Йорку, но радиация расползлась так, что уничтожила и Йонкерс, и другие города аж до самого Уайт-Плейнз. Всем, кто пережил Трехчасовую войну, известно, что стало с Нью-Йорком и окрестностями после взрыва.
Война закончилась невероятно быстро, но главную опасность представляло ее эхо, бомба замедленного действия, способная стереть с лица земли всю цивилизацию. Впрочем, это пока под вопросом, а мы делаем, что можем: проводим лабораторные работы и запускаем самолеты-разведчики.
Мутации. Вот в чем главная опасность.
Я же специалист по мутациям. Поэтому записал видеорапорт на офисный тикер, нажал пару кнопок и обернулся к Бобу Девидсону. Он уже две недели как мой новый ассистент. Пока что смотрит, как у нас все устроено.
Уильямсу, моему помощнику, полагался отпуск, вот я и решил взять ему на замену юного Девидсона.
— Сгоняем проверить, Дейв?
— Ну а как же. Значит, тревога? ЧП?
Я придвинул микрофон и приказал:
— Высылайте подкрепление. Разбудите Уильямса, пусть заступает на трудовую вахту. И вертолет подготовьте, как-никак красный уровень угрозы. — Повернулся к Девидсону. — Рутинная процедура, если обойдется без сюрпризов. Информации пока немного, но лучше не рисковать. Судя по данным воздушной разведки, обрушение в Кольце Семьдесят-Двенадцать, а вокруг него — подозрительная активность.
— Там, где на прошлой неделе упал авиалайнер? — оживился Дейв. — Есть какие-нибудь новости насчет пассажиров?
— Никаких. Даже если бедолаги выжили при падении, их прикончила радиация. Так что дело можно закрывать. Хотя… вдруг самолет найдем? — Я встал. — Не исключено, что все это пустая затея, но с Кольцами шутки плохи. В общем, полагаться на авось нам нельзя.
— По-любому там что-то интересное, — кивнул Дейв и последовал за мной к выходу.
Мы заметили его издали. Этих штуковин четыреста три на поверхности планеты, но до Войны никто и знать не знал, что такое Кольцо, а представить его по сухому описанию весьма непросто. Надо прочувствовать эту скорбную опустошенность, когда летишь над голым расплескавшимся камнем, где до скончания века не появятся никакие растения, и видишь в этих омертвелых декорациях кипучую жизнь Кольца.
Живой периметр, созданный самой Смертью. Солнцеподобная энергия бомб дала толчок жизни — новым неведомым мутациям. Жизни, которая менялась, меняется и будет меняться, пока мир снова не войдет в равновесие, уничтоженное трехчасовым бедствием космических масштабов. Все мы до сих пор содрогаемся от последствий катастрофы.
А когда равновесие восстановится, человечество уже не будет господствующим видом. Вот почему мы держим Кольца под неусыпным наблюдением. Время от времени проходимся по ним с огнеметами. Понятно, что выкорчевать ростки такой жизни можно лишь ядерными ударами, но это не выход: новые атомные бомбы — это новые Кольца, а у нас и со старыми хватает проблем.
Гидроголовая задача, не имеющая решения. Остается лишь наблюдать, выжидать и готовиться к худшему.
В мире все еще царила тьма, но Кольцо лучилось светом: испускало диковинное блеклое сияние, которое могло означать что угодно. Раньше такого сияния не было. Вот, собственно, и все, что мы узнали.
— Дай-ка сканер, — велел я Девидсону.
Он протянул мне маску, я зацепил крепления за уши и поправил монокулярный визор, ожидая, что тьма растает в инвертированной картинке прибора ночного видения.
Ну да, она растаяла, но толку от этого было немного. Я видел негативы деревьев и призрачно-бледные очертания разбитых домов на фоне кромешной тьмы, но в пределах Кольца — ровным счетом ничего.
Короче, никаких поводов для оптимизма. Не исключено, что дело совсем плохо. Я молча отдал маску Девидсону и стал смотреть, как он разглядывает окрестности. Когда парень повернулся ко мне, я увидел в линзе монокуляра встревоженную физиономию еще до того, как он отцепил крепления от ушей. В свете огоньков приборной доски ассистент показался мне бледноватым.
— Ну? — спросил он.
— Похоже, на сей раз что-то серьезное.
— Например?
— Без понятия. Что угодно. Сам знаешь: формы жизни, когда мутируют, не трудятся ставить нас в известность. И внизу произошла очередная мутация. Может, что-то прело себе под землей и дожидалось удобного момента. Что бы это ни было, оно умеет блокировать наши ПНВ, а это задача не из легких.
— Парни из отряда быстрого реагирования упоминали обрушение. — Девидсон бросил вниз еще один напрасный взгляд. — Вы его не видели?
— Вообще ничего не видел, кроме светящейся дымки. Внутри Кольца полное затмение. Ну, может, при дневном свете узнаем, что к чему. Надеюсь.
Зря я надеялся. По всей площади Кольца, куда ни глянь, разлилось неглубокое море желто-серого тумана. Мертвый центр и наружный круг противоестественной жизни полностью скрылись под его волнами, непроглядными для нашей техники. У нас полно железок, способных видеть сквозь темноту и любой туман, но эта пелена оказалась для них непроницаемой.
— Идем на посадку, — наконец сказал я Девидсону. — За туманом что-то есть, и оно не хочет, чтобы за ним шпионили. А пошпионить надо, и чем скорее, тем лучше. В общем, пойдем-ка разбираться.
Мы были одеты по последней моде — в новейшие просвинцованные костюмы, настолько гибкие, что почти не ощущались. На подлете к земле мы захлопнули намордники, и тотчас защелкали навесные счетчики Гейгера — вразнобой, словно выстукивая морзянку, доложили, что здешний воздух пропитан смертью.
Я высматривал удобное место для посадки, но тут Девидсон ухватил меня за плечо и указал вниз, и в наушниках шлема раздался его голос с металлическим призвуком:
— Гляньте!
Я глянул. Приготовьтесь: с этого момента рассказ становится непростым.
Я точно знаю, что увидел. Никаких сомнений быть не может: из бледного тумана на нас пялился чей-то глаз. Но было ли это громадной линзой далеко внизу или глазом нормального размера, но совсем близко — этого я тогда сказать не мог, подвело чувство пространства.
Я уставился в этот глаз…
А потом оказалось, что сижу напротив Уильямса в знакомом кабинете лаборатории и говорю:
— Никаких признаков активности в пределах Кольца. Все в полном порядке.
— Ну конечно, появилось озеро, — уверенно перебил меня Девидсон.
Я воззрился на него. Ассистент сидел у стены и вертел в руках форменную кепку. Розовощекое лицо осунулось, в глазах — он как раз посмотрел на меня — появилась мечтательная поволока. Я знал, что у меня тоже ошалелый вид.
Такое чувство, словно только что проснулся. Знаешь, что спал, но больше не спишь, а сон все продолжается, и ты не в силах его прогнать. Хотелось вскочить, грохнуть кулаком по столу и заорать, что все это враки.
Но я не смог.
В голове у меня стоял мощнейший психологический стопор. На мгновение комната поплыла перед глазами, когда я пробовал прорваться сквозь этот барьер. Глянул на Девидсона и понял: с ним творится то же самое.
Но это был не гипноз.
Чтобы получить должность в биоконтроле, надо пройти множество всесторонних проверок и внушительный «курс молодого бойца». Никто из нас не подвержен гипнозу. Не можем себе такого позволить. Наш иммунитет проверен, и проверен не раз.
Ребят из биоконтроля можно загипнотизировать лишь в крайних обстоятельствах и лишь по приказу руководства.
Нет, ответ был не настолько прост. Похоже, он скрывался… во мне самом. В недрах сознания захлопнулась какая-то дверца, чтобы до поры до времени не улизнула жизненно важная информация. Не вырвалась ни при каких обстоятельствах.
Нащупав эту аналогию, я сразу понял, что напал на нужный след. И стало спокойнее. Вернулась уверенность в себе. Что бы ни таилось в этой серой зоне, оно подчиняется инстинкту, а своим инстинктам я доверяю.
— …Обрушение, в точном соответствии с рапортом наших ребят, — говорил Девидсон. — Должно быть, из-за него и разлилось это озеро. Но теперь там все спокойно. Я же правильно понимаю, что за Кольцом наблюдают с воздуха?
Наши взгляды пересеклись, и я понял, что он прав. Понял, что он обращается не к Уильямсу, а ко мне. Ясное дело, озеро невозможно спрятать, потому что оно на самом виду. Если говорить очевидную неправду, то мы привлечем лишнее внимание к собственным персонам. И к озеру.
Какому такому озеру?
Потихоньку, словно мираж, из глубин памяти всплыло единственное воспоминание: мы стоим на голом камне, в мертвом центре Кольца, и смотрим туда, где туман развеялся и образовалось узенькое и не очень высокое окошко шириной в милю.
На рассвете озеро синее-синее и невероятно спокойное. За ним утес простирается налево и направо так далеко, что краев не разглядеть, каменная драпировка с величественными складками, розовеющая в лучах рассвета; ее прекрасный образ отражается в зеркальной водной глади.
Мираж растаял. Я помнил только это, больше ничего. Да, там было озеро, и мы стояли на его каменистом берегу. Но что потом? Логика подсказывает: мы что-то увидели или услышали. Или как-то иначе поняли, что в озере таится смертельная опасность для человечества.
В душе у меня явно поселился страх, и тому должна быть причина, но сейчас я мог лишь следовать инстинкту. Базовые человеческие инстинкты, напомнил я себе, — это самосохранение и продолжение рода. Если взять их в качестве фундамента, не ошибешься.
Но… я понятия не имел, как долго пробыл на берегу. Что потом наговорил, много или мало, какие приказы раздал подчиненным, не вызвал ли подозрений у окружающих.
Я осмотрелся — и на сей раз даже вздрогнул от неподдельного удивления. В кабинете не было никого, кроме меня и Уильямса. Должно быть, я слишком увлекся призрачным видением — настолько, что потерял связь с реальностью.
Уильямс смотрел на меня… с любопытством? С подозрением?
Я потер глаза и добавил голосу усталости:
— Уморился страшно. Чуть не задремал. Ну…
Мои оправдания прервал звук тикера за спиной Уильямса, и через мгновение я узнал, в чем дело. Ко мне в кабинет прислали телерапорт, и секретарша перекинула его на тикер Уильямса — то есть новость из разряда важных. И еще через секунду я убедился: эта новость предназначалась мне одному.
Выглянув из-за плеча Уильямса, я прочитал надпись на ленте:
ЗАМЕЧЕНА НЕОПОЗНАННАЯ АКТИВНОСТЬ ВОКРУГ ОЗЕРА В КОЛЬЦЕ ПРЕДЛАГАЮ ВЫСЛАТЬ ИСТРЕБИТЕЛИ
ФИЦДЖЕРАЛЬД
У меня скрутило живот. В голове звенела одна лишь мысль: нельзя этого допустить. Если сообщение Фицджеральда получат другие — кто угодно, кроме нас с Дейвом, — всему, что мне дорого, будет грозить чудовищная опасность. Нужно что-то делать, и прямо сейчас.
Уильямс перечитал и обернулся:
— Фиц прав. Ну конечно. Нельзя, чтобы там что-то началось. Лучше прикончить в зародыше, согласны?
— Нет! — взорвался я так оглушительно, что он замер, не дотянувшись до кнопки интеркома, и озадаченно уставился на меня:
— Почему?
Я открыл было рот, но в отчаянии закрыл его. Как это — почему? Ответ казался настолько ясным, что я не смог бы объяснить, с какой стати мы должны игнорировать требование Фица. Все равно что говорить человеку: нельзя взрывать атомную бомбу просто потому, что она у тебя есть. Причин имелось столько и все такие очевидные, что выбрать самую весомую не было никакой возможности.
— Тебя там не было. Ты ничего не знаешь. — Мой голос дрожал, а язык заплетался так, что даже я сам это заметил. — Фиц ошибся. Уильямс, нельзя трогать озеро!
— Ну, тебе виднее. — Он непонимающе смотрел на меня. — Но все равно проигнорировать донесение нельзя. Окончательное решение за руководством. — И он снова потянулся к кнопке.
Не знаю, как далеко я бы зашел, чтобы его остановить. Мною управлял инстинкт гораздо более мощный, чем здравый смысл. Я вскочил на ноги. Надо что-то делать, и без промедления — некогда рыться в памяти в поисках причины, которую Уилсон сочтет достаточно важной.
Но решение приняли за нас.
Меня ослепил беззвучный взрыв белого огня. Теперь я не видел ни Уильямса, ни тикер с безобидным на вид, но смертоносным по сути посланием. Понимал лишь, что в голове, в самом центре черепушки, зажглась убийственная боль…
2. Новая опасность
Меня трясли за плечо. Я кое-как сел и увидел перед собой глаза, но признал их лишь после бесконечно долгого пробуждения. Девидсон снова потряс меня. Его розовую физиономию перекосило от страха.
— Что случилось? Что это было? Джим, вы в норме? Проснитесь, Джим! Что это было?
Он помог мне встать. Помощь не помешала. Комната обрела очертания, но завертелась снова, как только я обнаружил тело, опутанное лентой тикера, — на полу, лицом вниз, в затылке пулевое отверстие, из раны вытекает кровь.
Уильямс так и не увидел своего убийцу. Должно быть, меня оглушил выстрел. Я ощупью поискал на щеке пороховой ожог (судя по всему, стрелок стоял у меня за спиной), но почувствовал лишь онемение с ног до головы. Даже мозги оцепенели. Но требовалось кое-что сделать. Чем скорее, тем лучше.
Сколько времени прошло с тех пор, как я отключился? Что стало с донесением Фицджеральда? В два неровных шага я добрался до тикера. Лента с опасным текстом опутывала тело Уильямса.
Кто бы ни стрелял у меня из-за спины, у него имелась своя причина убить Уильямса. Конечно, дело не в донесении Фицджеральда, ведь никто, кроме нас с Дейвом, не мог осознать важность послания. Здесь явно какая-то загадка, но мне некогда ее разгадывать.
Я сорвал ленту, скомкал и сунул в карман, после чего щелкнул тумблером и отправил ответное сообщение — так быстро, как только позволили дрожащие пальцы.
ФИЦДЖЕРАЛЬД СРОЧНО СРОЧНО ВСТРЕЧАЕМСЯ В КОЛЬЦЕ 12 ВЫЛЕТАЮ ДО МОЕГО ПРИБЫТИЯ НИЧЕГО НЕ ПРЕДПРИНИМАТЬ ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО
ОУЭН
Округлив глаза, Девидсон слушал, как я заказываю вертолет. Когда я повернулся к двери, он вскинул руку, и я заставил себя остановиться:
— Что такое?
Он не ответил на вопрос. Лишь бросил взгляд на тело Уильямса.
— Нет, я его не убивал. Но убил бы, если бы он не оставил мне выбора. С этим озером дело нечисто.
— Ты тоже там был, Дейв. Догадываешься, о чем я?
Я и сам толком не понял, что сказал, поэтому просто помолчал в ожидании ответа.
— Вы начальник, — произнес Девидсон. — Но… его убила не мутация. Его убила пуля. Джим, вы должны были видеть, кто его застрелил.
— Но не видел. Я вырубился. — Мысли лихорадочно закрутились, и я вдруг зацепился за любопытную гипотезу. Прижал ладонь ко лбу, чтобы унять головокружение и вспомнить, что прячется в потайном уголке сознания. — Быть может, отчасти дело в мутации, — заключил я. — Быть может, мы не одиноки в своем желании… молчать о том, что творится в озере. Что, если некая обитающая в Кольце сила лишила меня сознания, чтобы я не видел, как убивают Уильямса?
Но раскручивать гипотезу было некогда.
— Дело в том, Дейв, — раздраженно сказал я, — что в нашей ситуации смерть одного человека не имеет никакого значения. Кольцо…
Я снова умолк. Не мог продолжать. К тому же в этом не было необходимости.
— И что прикажете делать? — спросил Дейв.
Вот это уже разговор. Я знал, что могу положиться на Девидсона. И что очень скоро мне понадобится человек, на которого можно положиться.
— Оставайся за главного, пока я буду с Фицджеральдом. И еще один момент, Дейв: тормози любые его сообщения. Любые! Понял?
— Да, — кивнул он.
Но когда я выходил, в его глазах по-прежнему стояли вопросы, на которые мы не имели ответов. Пока не имели.
Под вертолетом простирались результаты Трехчасовой войны: разрушенные здания, погибшие леса и поля. Вдалеке, за бурлящей границей Кольца, я углядел тусклое мерцание водной глади.
Путь был неблизкий, и я успел бы разложить мысли по полочкам — но не сделал этого. Наверное, чтобы открыть запертые дверцы сознания, требовалось не только время.
Сегодня я уже побывал в Кольце, что-то увидел или услышал, и эта информация была настолько важной — чудовищно важной, — что само воспоминание наглухо спряталось в разуме (и моем, и Девидсона) до того момента, когда надо будет действовать.
Я понятия не имел, что это за момент и как надо будет действовать, но в глубине души был уверен: когда придет время, я не дрогну. Наряду с черным ужасом у меня в мозгу накрепко засело некое знание, которому отныне подчинялись все мои поступки. Этому инстинкту можно было доверять.
Вертолет Фицджеральда был уже на месте. Далеко внизу я видел крошечную фигуру в просвинцованном костюме. Фиц нервно расхаживал из стороны в сторону. Я сбросил высоту, слегка накренив вертолет к земле, и тут ко мне пришла очередная мысль.
Уильямс! Убит человек, которого я знал. С которым работал. Человек, который мне нравился. Его смерть должна была задеть меня гораздо сильнее… Но я понимал, почему все так, как есть. Уильямс мертв, и это не имеет никакого значения, это банальный факт перед лицом новой опасности, безымянной, невидимой угрозы, подобной призраку в саване, и опасность эта исходит от озера под вертолетом.
Фицджеральд — здоровенный голубоглазый блондин с морщинистым шрамом на лбу, сувениром с последней нашей битвы с мутировавшими опоссумами в Кольце Атланты. Когда я выбрался из вертолета, мембрана его передатчика завибрировала, рождая металлический голос:
— Привет, шеф. Получили второе сообщение?
— Нет. А в чем дело?
— Новые странности. — Он махнул рукой в сторону Кольца. — В озере появились признаки жизни. Но я не понимаю, что к чему.
Я с облегчением выдохнул. Девидсон уничтожит это донесение, а мне осталось найти способ сделать так, чтобы Фицджеральд помалкивал.
— Ну, пошли смотреть на озеро, — сказал я. — По пути расскажешь подробности.
— В общем… — Он нерешительно переступил с ноги на ногу и глянул сквозь стеклянный намордник, так, словно не ожидал, что я ему поверю. — Странное оно, это озеро. Мне показалось, что оно… ну, наблюдает за мной. Понимаю, как глупо это звучит, но иначе не скажешь. Думаю, это важная деталь. А потом я сделал второй круг над водой и кое-что в ней увидел. — Пару секунд он молчал. — Каких-то людей.
— Что за люди?
— Я… не уверен, что они на самом деле люди.
— Почему?
— Потому что на них не было защитных костюмов, — просто объяснил он. Должно быть, обрадовался, что можно свести рассказ к перечислению фактов. — В общем, я решил: это или не люди, или конченые психи. Они услышали вертолет и ушли в озеро.
— Попрыгали и уплыли?
— Нет, пешком ушли. Скрылись под водой и больше не появлялись.
— Рассказывай, как они выглядели.
— Я толком не рассмотрел, — уклончиво ответил он и отвел глаза.
В горле у меня встал комок, дыхание перехватило от нарастающего волнения. Говорить я почти не мог, поэтому мотнул головой в сторону озера и выдавил:
— Пошли.
Вот она, голубая вода, слегка рябит от легкого ветра, а за ней — складчатый каменный занавес. Фицджеральд косо поглядывал на меня, пока мы в тяжелых свинцовых ботинках неуклюже шагали по голым неровным камням, не наблюдая никаких признаков жизни. Ясное дело, Фиц думал, что я ему не верю.
Но я знал, что он сказал правду. Из-за смутных воспоминаний об опасности сознание погрузилось в тревожную мглу, и теперь я понимал, что тоже видел озерных людей — в самом недавнем прошлом, ныне погребенном в памяти.
Под перестук счетчиков Гейгера, предупреждавших о вездесущей смерти, мы преодолели уже полпути, когда из-за прибрежного валуна появился первый обитатель озера.
На вид самый обычный человек в брюках цвета хаки, рубашке с засученными рукавами. Разве что стоял он в самом центре гибельного излучения, которым напитан воздух в Кольце. Стоял и смотрел на нас с неописуемым равнодушием — и в то же время, как ни странно, с жарким интересом.
До него оставалось шагов десять, когда он поднял руку и заговорил ровным голосом, совершенно не меняясь в лице:
— Возвращайтесь. Ступайте обратно. Немедленно уходите!
Я начал что-то припоминать: почему он так странно выглядит и так монотонно говорит, откуда этот интерес в глазах…
Но не тут-то было. Воспоминания, едва коснувшись границ разума, снова ускользнули. Я неуклюже двинулся вперед, а Фицджеральд, взволнованный, полный решимости, прокричал какой-то вопрос.
Но человек не ответил. Бросил на нас последний взгляд — пустой, настойчивый, обезличенный, глаза голубые, как вода в озере, — и осел за камнем. Валун был невысокий, мне по колено, но человек не пригнулся, даже мускулом не шевельнул — просто исчез, и все.
Мы вместе добежали до камня, взволнованно толкаясь плечами. Заглянули за него. Человека как не бывало. Ничего, кроме впадинки на том месте, где он стоял, — впадинки не больше чайного блюдца, а в ней покрытая рябью голубая лужица. Мы, ошарашенные, смотрели, как вода с журчанием утекает в микроскопическое отверстие. Дважды она снова поднялась, словно где-то под валуном всколыхнулись подземные воды.
Разум мой бился в запертые дверцы памяти.
Я знал ответ, прекрасно знал, но еще не настало время вспомнить его. Дверца не поддавалась.
Когда мы подобрались на расстояние окрика, они уже следили за нами от кромки воды. Прямо у нас на глазах один за другим появлялись из голубых глубин и стояли у берега по щиколотку в воде, и влага струилась по волосам и одеждам. Утопленники, мужчины и женщины, внимательно следили за нами.
Конечно, никакие они не утопленники. Вид совершенно здоровый, а лица живые и разумные. Совсем не такие, как у того, кто исчез за камнем.
Настоящие люди. А тот, первый, был ненастоящий. Я решил, что даже Фицджеральд уже понял, хотя это знание было глубоко личное и древнее, как пещерный инстинкт.
— Стойте, Джим. — Фицджеральд схватил меня за локоть, не сводя глаз с молчаливых людей. — Не приближайтесь. Они мне не нравятся.
Я не стал противиться. Теперь, добравшись до озера, я не знал, что будет дальше. В недрах моего сознания по-прежнему надрывался жутковатый тревожный звоночек, но пока что вход в ту комнату был мне заказан, и я не понимал, чего от меня хотят.
Фицджеральд поднял руку и поманил людей к себе. Они продолжали глазеть на нас.
Потом отвернулись и стали переговариваться, поглядывая через плечо. Наконец одна из женщин вышла на берег и направилась к нам по камням, похожим на застывшую лаву.
Мокрые волосы — длинные, светлые — зачесаны назад и спадают на плечи, словно водоросли; голубое платье липнет к прекрасному гибкому телу. И с волос, и с ткани струится вода.
Я запоздало вспомнил о разбившемся авиалайнере и исчезнувших людях. Выходит, перед нами пассажиры и экипаж? Пожалуй. Но что заставило их вопреки здравому смыслу зайти так далеко в Кольцо с его смертоносной атмосферой? Озеро? Почему бы и нет, подумал я. А в следующий миг представил, как люди входят в воду, и понял, что это полное безумие.
Но других вариантов нет. Значит, в здешних глубинах водится что-то необъяснимое. Оно притянуло людей к себе, а потом отправило их обратно, живых, целых и невредимых, несмотря на обезумевшие счетчики Гейгера.
Я уставился на озеро в поисках ответа и…
И получил его. По крайней мере, часть.
На взволнованной голубой поверхности промелькнула тень — длинная, гибкая, отброшенная не сверху, а снизу, из глубины. В озере что-то шевельнулось.
Я напряг зрение, и в запечатанных глубинах памяти закопошилась смесь ужаса и ликования, словно откликаясь на движения извивающейся тьмы. Я узнавал ее, эту тьму. Узнавал… но тотчас перестал узнавать.
Громадное жуткое создание лениво потянулось, свилось в клубок, уползло к прибрежному утесу и постепенно исчезло — метр за метром, виток за витком.
Я обернулся. Рядом стояла светловолосая женщина, — стояла и смотрела на нас с отстраненным, обезличенным любопытством. Смотрела так, словно впервые видела людей — занятных, но совершенно чуждых созданий, существ иного вида.
— Вы с лайнера? — зазвенел под шлемом собственный голос. — Мы… можем вас забрать.
Слова повисли в воздухе. Для женщины они ничего не значили. Все равно что щелчки наших счетчиков или дробная капель по камням.
— Джим, — загудел в наушниках голос Фицджеральда, — надо забрать ее отсюда. Она не в себе. Они все не в себе, разве не видите? Мы обязаны их спасти.
Я попробовал его урезонить:
— Каким образом? У нас нет места. Здесь все пассажиры с лайнера.
— Хотя бы эту спасем. — Фиц осторожно взял женщину за руку. Она не противилась, лишь равнодушно взглянула на него, и он ответил ей взглядом, полным сострадания. — Наверное, ей уже не помочь, но нельзя же просто бросить ее, согласны?
Я смотрел на его ладонь у нее на предплечье, и вдруг из ниоткуда возникла мысль, словно дверца моего сознания едва заметно приотворилась и выпустила на волю непреложный факт. Девушка из плоти и крови: сомкни пальцы у нее на руке — и почувствуешь упругое сопротивление. Но я знал: если тронуть того первого человека, то почувствуешь под ладонью непостоянство воды.
Я заглянул девушке в лицо, но тут задул ветерок, и по спине у меня побежали мурашки. Ветерок был теплый, и там, где он подсушил ее волосы, ее кожу, я увидел морщинистую тьму. Гладкие светлые волосы побурели, стали ломкими, а шелковистая щека померкла и растрескалась…
Я понял: если увести женщину от озера, она умрет. Но это не имело значения. Я знал, что реальной опасности нет. (Кому грозит эта опасность? От чего исходит? Задаваться такими вопросами бессмысленно: в будущем нужная дверца откроется, всему свое время.)
Я взял ее за другую руку, и она покорно пошла с нами к вертолетам. Ничего не сказала. Похоже, Фицджеральд заметил иссушающее действие ветра не раньше, чем мы добрались до границы Кольца.
Но вести женщину назад было поздно, даже если он понял, в чем беда.
Я слышал, как он слабо охнул, но никто из нас не сказал ни слова.
Мы уложили девушку в его вертолет. Он взлетел первым, я за ним, и мы отправились на базу — не переговариваясь, поскольку в тот момент нам нечего было сказать друг другу.
3. Живое озеро
Через полчаса после прибытия на базу девушку завернули во влажные простыни и поместили под струйки свежей теплой воды в импровизированный гидрационный бак. Ей даже лицо прикрыли, и я был этому рад. Оно уже стало лицом старухи — морщинистое, кожа да кости. Обнаженной оставалась лишь рука — иссохшая плоть с бросающимися в глаза сухожилиями.
Руку не прикрыли из-за внутривенной капельницы с пентоталом натрия, поставленной под недреманным оком Сейлза, одного из лучших наших медиков. Мы знали, что уже скоро, когда препарат затуманит девушке разум, Сейлз искусно поставленными вопросами вытянет из ее памяти информацию, воссоздаст основные эпизоды, приведшие к столь плачевному результату.
Вернее, мы не знали, а надеялись.
— На афазию похоже, — проворчал Сейлз. — Судя по всему, мозг не поврежден, но…
— Шеф! — Это уже Девидсон. Он потряс меня за руку, и мы с медиком обернулись в полутьме, необходимой для успешного наркосинтеза. — Шеф, к нам выслали МГ. Сразу после того, как вы улетели в Кольцо.
— Зачем? — осведомился я.
От страха скрутило живот.
— Не знаю. Мне ничего не сказали. Это вы здесь начальник.
Здесь — да, но не в мобильной группе. Эти ребята поглавнее меня. Бюро специалистов, курирующих все Кольца. Реальное начальство. И если они нагрянут сюда…
В полумраке я перехватил взгляд Девидсона. Тот едва заметно качнул головой. Стало быть, о смерти Уильямса никто не знает. Но это пока. И если парни из МГ поговорят с Фицджеральдом насчет озера…
Чудовищным усилием воли я подавил панику. Первым делом надо собрать информацию, а потом уже действовать. Сейлз хмыкнул, и я повернулся к нему, стараясь сосредоточиться на текущих делах.
— У нее слоновья толерантность. — Сейлз не сводил глаз с трубки, по которой в тело девушки поступал пентотал натрия. — Или в организме произошли химические изменения. Не знаю. Такой дозы хватило бы на десятерых. Но вы только гляньте…
Мне не хотелось на нее смотреть: и так было понятно, что она умирает. Когда Сейлз убрал мокрую простыню с лица, женщина все с тем же холодным безучастием смотрела в потолок. Она была в сознании, но не слышала наших слов и, по всей видимости, ничего не чувствовала. Ей было все равно.
— Как она дышала под водой? — спросил Фицджеральд.
— Никак, — мрачно ответил Сейлз. — Не вижу физиологических изменений. У нее самые обычные органы дыхания.
— Нет, как-то дышала, — заупрямился Фицджеральд. — Мы же сами видели, собственными глазами.
— В Кольцах бывает что угодно, — изрек Сейлз, наш кладезь афоризмов, и взглянул на меня. — А это важно, шеф? Знать, как она дышала?
Я объяснил, насколько это важно.
— Дайте мне час, — сказал Сейлз, как только я договорил. — Попробую пару-тройку методов. Может, какой-нибудь сработает.
— Не может, а должен, — отрезал я и встал.
За тот час много чего случилось. Во-первых, Сейлз нашел, что искал. Во-вторых, прибыла мобильная группа. В-третьих, обнаружили тело Уильямса. Для меня же этот час стал поворотным моментом всей жизни.
Когда я вернулся к себе в кабинет, сообщение о смерти Уильямса уже светилось на моем персональном визоре. Девидсон выслушивал недоверчивые восклицания остальных, но сам не говорил ни слова. Его молчание казалось осязаемым.
Я мог лишь незамедлительно распорядиться насчет обычных следственных процедур. Решил пока не говорить, что был рядом с Уильямсом, когда он погиб. Нельзя было отвлекаться на бессмысленные вопросы, имеющие лишь косвенное отношение к моей грандиозной проблеме.
За дверцей подсознания все активнее копошился смертельный ужас. Факты все сильнее напирали на нее, и я знал, что вскоре она распахнется, не выдержав натиска. Уже скоро, думал я. Совсем скоро.
Вспоминая тот богатый событиями час, я теряю чувство времени. Вроде мы еще недоумевали насчет смерти Уильямса, когда экран моего визора мигнул и на нем появилась мрачная морщинистая физиономия начальника МГ Льюиса.
Кризис за кризисом, словно в кошмаре, когда убегаешь от преследователей, думал я, спускаясь в фойе, чтобы встретить руководство. Найти бы пять минут покоя, подергать дверцу памяти — ведь она и без того уже приоткрылась!
Сотрудники мобильной группы носят строгую черную форму. Лабораторный персонал проверяют весьма тщательно, но ребят из МГ изучают под микроскопом — с таким пристрастием, что диву даешься, как они вообще проходят проверки. Все новоприбывшие выглядели сурово и подтянуто, взгляды острые, стальные — я бы даже сказал, безжалостные. Несгибаемые парни.
— Что там насчет озера в Кольце Семьдесят-Двенадцать? — первым делом спросил Льюис, когда мы шагали ко мне в кабинет.
Ну все, сказал я себе. Хуже времени для визита МГ и быть не могло — даже если бы его выбирали нарочно.
— Трое из нас видели его воочию, — только и ответил я. — Наверное, вы хотите обсудить с нами подробности?
Льюис решительно кивнул. Больше мы не разговаривали, пока не расселись в кабинете: Льюис — по одну сторону стола, а мы с Девидсоном и Фицджеральдом, готовые отвечать на вопросы, — по другую. Выложили все, что знали. Без утайки. Льюис, само собой, принял предсказуемое решение:
— Думаю, надо его уничтожить. Без промедления.
— Честно говоря, сэр, — встрял Девидсон, — честно говоря, я бы сперва все взвесил. Мы не знаем, что это за озеро, но сейчас оно изолировано, и не надо бы выплескивать его за границы Кольца.
— Поддерживаю, — закивал я. — Я за изоляцию. Оцепим его, перенаправим воздушные суда. Чем трогать озеро, лучше его изучить…
Изучить? Похоже, я ляпнул лишнего. В голове дзинькнул тревожный звоночек.
Льюис молча восседал за столом и посматривал то на меня, то на остальных. Собрался что-то сказать, но тут зажужжал мой настольный визор.
— Готов отчет о смерти Уильямса, сэр, — отстраненно сообщил чей-то голос.
— Понял. Давайте позже, — начал было я, но Льюис подался вперед, прищурил глаза и вперился в лицо на экране:
— Нет, давайте прямо сейчас.
В отчаянии я спрашивал себя, что ему известно и какие подводные течения он, необычайной проницательности человек, уже углядел, изучив поверхностный слой событий.
Парень на экране покосился на меня. Я пожал плечами. Пока здесь МГ, распоряжаться будет Льюис.
— Сорок минут назад тело заместителя начальника лаборатории Д. Л. Уильямса было обнаружено в шкафу у него в кабинете. Стреляли из… — Тут отчет перешел в медико-баллистическую плоскость, и я перестал слушать. Вместо этого лихорадочно соображал, как предотвратить срочное и самое тщательное изучение озера. Это в лучшем случае. А в худшем — его уничтожение.
— Револьвер такого калибра имеется только у шефа Оуэна, — заявил человек на экране.
Я вздрогнул и очнулся.
— Незадолго до смерти Уильямса видели в обществе Роберта Девидсона и шефа Оуэна. Впоследствии шеф Оуэн убрал под сукно донесение со станции Кольца Двенадцать и велел приготовить вертолет к незамедлительному вылету, после чего отправился…
Визор вдруг зажужжал, и монотонный доклад оборвался. Срочный вызов. На экране возникло лицо доктора Сейлза.
— Неотложное дело, шеф. — Он со значением смотрел мне в глаза. — Вы не могли бы заглянуть ко мне, буквально на пять минут?
Пауза, ниспосланная богами. Я вопросительно глянул на Льюиса: можно? Он ответил мне подозрительным ледяным взглядом, но спустя секунду кивнул. Я вскочил, глянул на Девидсона (тот старательно делал вид, что ничего не понимает) и вышел.
По наитию я не сразу отступил от закрытой двери и ничуть не удивился, когда услышал строгий голос Льюиса:
— Проследите, чтобы шеф Оуэн не выходил из здания, пока я снова с ним не поговорю. Это задача первостепенной важности.
Я пожал плечами. Ситуация вышла из-под контроля, и мне оставалось лишь плыть по течению и прислушиваться к инстинкту.
Хотя Сейлз вызвал меня всего на пять минут, начинать рассказ он не спешил. Я сел возле стола и какое-то время смотрел, как наш медик возится с журналом для записей. Наконец он поднял глаза и отрывисто спросил:
— Вы, конечно, знаете, что девушка умерла?
— Неудивительно. Когда?
— Полчаса назад. С тех пор я кое-что обмозговал. И много чего проанализировал. Проверять было некогда, но я считаю, что она скончалась от психосоматических причин, шеф.
— Верится с трудом, — озадачился я. — Давай рассказывай.
— По результатам всех количественных и качественных анализов девушка была совершенно здорова. Думаю, ее сгубило внушение.
— Но как?
— Вы же в курсе, что человека можно загипнотизировать. Коснетесь его руки ледышкой и скажете, что это не лед, а раскаленный металл. На руке появится характерный ожог. Внушением можно вызвать почти любые физические симптомы. Насколько я понял, девушка умерла от асфиксии и обезвоживания.
— Мы же обеспечили ей и кислород, и влажную среду?
— Она не знала, что это кислород. Ей казалось, что она вообще не дышит. Двигательные рефлексы парализовало, и все — она умерла. Что касается обезвоживания… — Сейлз озадаченно помотал головой. — Понимаю, это звучит безумно, но, похоже, зря мы устроили ей контакт с водой. Шеф, насколько близко вы подходили к этому озеру? Уверены, что в нем вода?
Еще один звоночек у меня в голове.
Вода? Ну конечно, в нем не вода. Или такая разновидность воды, которая нам неизвестна.
— Пока я об этом не подумал, — продолжал Сейлз, — не мог понять, каким образом она дышала под водой. А теперь начинаю понимать. Человеческие существа не способны извлекать кислород из жидкости, но… В общем, этот вопрос решается с помощью искусственных изотопов. К тому же что-то свело девушку с ума. Можно сказать, она страдала от разновидности шизофрении. Или одержимая была, если вам так больше нравится. Ее сознанием полностью завладело… что-то чужеродное. — Он побарабанил пальцами по столу, вскинул голову и добавил: — Я взял образцы озерной воды. Из тела девушки. Вот только никакая это не вода. Может, раньше эта жидкость была водой, но теперь она смешана с другими компонентами. Она наполовину живая. Не протоплазма, но близко к тому. Я пытаюсь выпарить ее, спровоцировать химическую реакцию. Пока не получается. В ней имеются следы гемоглобина. Да и в целом у нее множество характерных признаков крови. Но — шеф, я сейчас важное скажу — я не нашел ни единого лейкоцита. Понимаете, что это значит?
Я помотал головой.
— Одна из главных реакций на радиацию — уменьшение количества белых кровяных клеток. Из-за этого организм становится восприимчив к инфекциям. Соразмерно редуцируется пропорция полиморфноядерных лейкоцитов. Это самоочевидно. Ну, теперь понимаете, о чем я? Или нет?
И снова я помотал головой. Беспокойство нарастало, но сперва я должен был выслушать Сейлза, а потом уже действовать; я знал, что вынужден буду действовать. Наверное, уже представлял, что придется сделать, прежде чем я покину этот кабинет. Я дал знак продолжать.
— И еще одно наблюдение по поводу этой… ладно, назовем ее водой, — осмотрительно произнес Сейлз. — В ней довольно много бора плюс некоторое количество лития. Понятно, что вся область Кольца беспрестанно подвергается всевозможному облучению, но сейчас нас интересуют его электромагнитные и ядерные разновидности, способные вызвать биологическую реакцию. Вы же помните, что оба эти элемента — и бор, и литий — катализируют эффект бомбардировки тепловыми нейтронами. Поэтому организм вроде этого озера получает очень большую дозу радиации. Той, что оказывает на него максимальное действие.
— Организм вроде этого озера? — эхом отозвался я.
— Думаю, да. Озеро — это организм. До сего момента мы имели дело лишь с продуктами эволюции и мутации — существами, в которых можно было узнать животных, даже после генетических изменений. Причина может быть в том, что мутантные гены дублируются медленнее остальных и склонны проигрывать в борьбе за господство. В сущности, полной мутации — вроде этого озера — никто не ожидал. Шансы слишком малы. Но мы знали, что такое возможно. Думаю, сейчас мы стоим перед лицом настоящей опасности — огромной и непостижимой.
Я подался вперед.
Я знал, что надо сделать. Прямо сейчас? Нет, чуть позже. Дверца в моей голове приоткрывалась все шире, на нее напирали воспоминания об опасности, и преграда готова была рухнуть в любой момент.
— Давайте пока об этом забудем. — Сейлз изменился в лице. — Перед тем как девушка умерла, я поговорил с ней. Хочу перепроверить мои выводы, шеф. Один я уже обозначил. Второй — это рассказ девушки. И они сходятся. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Пришлось влезть в самую глубину ее сознания, и только после этого я сообразил, что за компульсивное побуждение ее погубило. Она сама не знала, что разговаривает со мной. Времени у меня было немного: она говорила и одновременно умирала. Но благодаря ее словам у меня появились кое-какие соображения. — Он помолчал. — Скажите, во время ваших контактов с озером… вы не заподозрили, что оно живое?
4. Голос озера
Вдруг до одури неожиданно из памяти выплыл образ: я лечу над озером (в тот первый раз, когда мы с Девидсоном взяли вертолет), а из бледного тумана на меня пялится огромный глаз.
Тем глазом было само озеро, огромная полупрозрачная линза, поймавшая нас, словно пташек в силки, и потянувшая вниз, к себе, с неодолимой силой; ее призыв заполнил все закоулки нашего сознания, как темную комнату заполняет солнечный свет.
— Нет, — просипел я, — не заподозрил. Давай дальше.
— Как оно появилось, я даже гадать не стану, — продолжил Сейлз. — Но изначально какая-то молекула — вроде гена, одна из миллиона молекул в той области Кольца — высвободила энергию под действием вторичной ионизации и превратилась во что-то неведомое. И эта новая сущность стала расти как на дрожжах. Предположу, что процесс в основном протекал под землей, а после обрушения организм вышел на свет и привлек наше внимание. Он развился до удивительных пределов, до чрезвычайно сложных форм. Сомневаюсь, что мы когда-нибудь сумеем осознать их в полной мере. — Сейлз невесело улыбнулся. — Если не сумеем, считайте, что нам повезло. Хотя скажу вот что: организм сообразил, что ему грозит опасность. Возможно, электрические импульсы человеческого мозга пробудили в нем ответную реакцию. И он понял, что надо защищаться. Немедленно. У озера есть фатальная слабость. Думаю, мы способны его уничтожить. Но организм знает о своей ахиллесовой пяте: посмотрите, какой способ защиты он выбрал.
Он умолк и взглянул на меня так странно, что я чуть было не перешел к делу, но не успел мой мозг отдать приказ мускулам, как Сейлз продолжил:
— Девушка рассказала, что случилось, когда разбился авиалайнер. Вернее, не разбился, а по чистой случайности совершил вынужденную посадку на границе Кольца. Из-за радиации средства связи вышли из строя, да и сам воздух, разумеется, практически смертоносен. У людей на борту не было шансов выжить.
По словам девушки, многие жаловались, что чувствуют чье-то… ну, скажем, внимание. Возможно, их изучал гигантский организм самого озера. Изучал и потихоньку обдумывал следующий шаг, а потом сделал некий вывод — пожалуй, еще не до конца воплощенный в жизнь.
Пассажиры увидели, как неподалеку из-за валуна поднялся человек. Девушка сказала, у него был знакомый облик. Человек стал кричать и махать руками: мол, уходите. Предупреждал, что приближаться к нему — верная смерть. Потом исчез. Но пассажиры пока что не потеряли надежду связаться с окружающим миром, поэтому остались в самолете. Мужчина появлялся еще дважды и всякий раз велел им уходить — все настойчивее и настойчивее.
В четвертый раз он возник совсем близко и пригласил всех пройти в пределы Кольца. Люди с удивлением увидели, что этот человек — точная копия одного из членов экипажа. Он манил их к себе, уговаривал. Подчиниться они не хотели, но воспротивиться были не в силах.
Этот образ, как вы уже догадались, создало озеро из собственной воды. Как? Никто не знает. Возможно, процентов на девяносто это была внушенная пассажирам иллюзия. Озеру пришлось скопировать человека из экипажа. На тот момент оно еще плохо разбиралось в человеческих телах и поэтому не могло импровизировать.
Зато прекрасно знало, как устроен человеческий разум. Сила и потрясающая селективность воздействия наводят на мысль, что изначальный ген, из которого развился этот организм, мог принадлежать человеку. Или существу, похожему на человека.
Тот водный образ — первая попытка дать отпор человечеству. И она провалилась. Другими словами, имитация не годится, но теперь у озера есть оригиналы: вот они, под рукой. Экспериментируй сколько угодно.
Что было дальше? Никто никогда не узнает. Если судить логически, организм принял новые оборонительные меры против человеческого вторжения. Можно сказать, создал антитела. Привился вирусом человечества, чтобы выработать иммунитет к следующей атаке.
Но сперва ему нужно было спровоцировать изменения в людях, а уже потом поглотить людей. С физической точки зрения — приспособить их к жизни в глубинах озера, а с психологической — изменить их так радикально, чтобы они оставались в озере по собственному желанию. Поэтому озеро поработало над их волей. Вы сами это видели.
Я уже говорил, что в сознании девушки чего-то не хватает. Ей подменили один из основных инстинктов. Пожалуй, я был ближе к истине, чем казалось.
Он снова взглянул на меня — проницательно и даже с любопытством.
— Окажись я в такой ситуации, когда нужно изменить все эмоциональные процессы человеческого существа, начал бы с самых основ. Это гораздо проще, чем блокировать импульсы психики чем-то вроде гипноза. Думаю, вместо инстинкта самосохранения у этих людей теперь другой инстинкт — инстинкт сохранения озерного организма. Это самое простое решение. И самое действенное.
В голове у меня зашумело, на мгновение я оглох и перестал слышать его слова. Плотину прорвало, дверца распахнулась, и память затопили воспоминания.
— Оно сработало, но не совсем так, как надо, — говорил Сейлз где-то вдали. — Если озеро не сделает следующий шаг, мы его уничтожим. Не исключаю, что этот шаг уже сделан. Озеро осознало, что в статичных антителах, не способных существовать за пределами его кровотока, нет никакого смысла.
Вам не кажется, шеф, что озеро могло захватить и других людей? Перенастроить их сознание? Подменить инстинкт, чтобы люди руководствовались лишь потребностью в выживании этого озера? Люди вроде вас?
Он осекся. Похоже, все понял. Я прочел это у него на лице, когда он привстал и склонился над столом, переваривая эту новую мысль и скрытую в ней опасность.
Сам я остался на стуле. Револьвер лежал у меня на коленях уже несколько минут, но со своего места Сейлз не мог этого видеть.
Я выстрелил в упор. В грудь.
На мгновение он завис над столом, конвульсивно вцепившись в журнал. Ему еще было что сказать, но выговорить получилось лишь со второго раза.
— Бесполезно… — выдавил он. — Уже… не остановить. Я отправил… полный отчет… мобильной группе… Уже читают…
Остальные слова смыло кровью. Я равнодушно смотрел, как он выдувает красные пузыри, а потом валится вперед, в алую лужицу, стремительно расползавшуюся по столешнице. Поначалу кровь впитывалась в журнал, но быстро прибывала, и вот струйка добралась до края стола и капли застучали по полу, как те капли озерной воды с одежды девушки, когда она шла к нам по камням.
В свете солнца озеро было голубым и прекрасным. Самая важная вещь на свете. Я знал: если его уничтожат, мир содрогнется от ужаса и исчезнет вместе с ним. Надо приложить все силы — и умственные, и физические, — чтобы оберечь его от зла.
В дверь постучали, и видение исчезло. Я вскочил на ноги и встал так, чтобы закрыть корпусом стол.
В кабинет вломился Девидсон, захлопнул дверь, прижался к ней спиной и выдохнул:
— За вами идут, Джим. Они знают про Уильямса.
Я кивнул. Теперь я тоже все знал. Знал, почему вырубился, когда возникла крайняя необходимость заткнуть Уильямсу рот. В тот момент воспоминания представляли для меня опасность. Рискованно было осознавать мотивы собственных поступков. Ну да, конечно, Уильямса убил я. Кто же еще?
— Все это время ты был в курсе? — спросил я.
Он кивнул:
— Нужно что-то делать, Джим, и побыстрее. Говорю же, за вами идут. Они знают, что мы были там вместе, и почти уверены, что в его смерти виноваты вы. Отпечатки, тип пули… Придумайте что-нибудь, Джим! Я…
В дверь ударило что-то тяжелое. Такого Дейв не ожидал. Его отбросило к середине комнаты, а дверь распахнулась так, что врезалась в стену, после чего кабинет наводнили люди в черной форме. Первым вошел Льюис: лицо каменное, стальной взгляд устремлен мне в глаза.
— Хочу задать вам несколько вопросов, Оуэн, — начал он. — У нас есть причины полагать, что вы знаете больше, чем…
Тут он обратил внимание на стол у меня за спиной — и на то, что лежало на столе. На мгновение в кабинете стало совершенно тихо. Когда распахнулась дверь, Девидсон отлетел чуть дальше того места, где сидел я, и первым звуком был его вздох, когда он заглянул за стул, с которого я только что вскочил.
В голове у меня было совершенно пусто. Я понимал, что необходимо как-то выкрутиться, но после всех сегодняшних потрясений мозг отказывался работать.
Надо было что-то произнести. Я глубоко вздохнул и открыл рот, моля всех богов, чтобы те подсказали мне нужные слова.
Девидсон схватил меня за руку — сильно, крепко, — но перед следующим своим поступком трижды стиснул мне бицепс, словно предупреждая о чем-то. Затем дернул так, что я шатнулся, сделал три шага по ковру и, отупев от изумления, остановился лицом к Дейву.
Он уже подцепил пальцами револьвер, оставленный мною на стуле. Я видел, как Девидсон перехватил его покрепче, за рукоятку, и понял, зачем он это делает. Когда придет время проверки, на оружии будут его отпечатки, а не мои.
— Ладно, Льюис, — тихо сказал Девидсон, — это я их убил. Обоих.
Его взгляд бегал по лицам. Поймав его на себе, я прочел в глазах отчаянный призыв. Теперь дело за мной. Я не мог отказаться от последней помощи, ведь у меня была причина принять ее — пожалуй, самая весомая из всех, за которые когда-либо сражались и умирали.
Я знал это не хуже, чем собственное имя. Самое главное — защитить озеро. Остальное — мелочи.
Дейв вдруг сделал безумное лицо (я сразу понял, что нарочно), вскинул револьвер и выстрелил в мою сторону.
Ну, не совсем в мою. Девидсон был неплохим стрелком и не промазал бы с такого расстояния, если бы сам того не захотел. Пуля, свистнув у виска, угодила в какой-то предмет у меня за спиной, и тот с грохотом разлетелся вдребезги. Я увидел на расслабленном лице Дейва глубокое удовлетворение, а мгновением позже пуля Льюиса превратила черты моего товарища в алую кляксу.
Дейв был вынужден выстрелить, ведь иначе тест на следы пороха показал бы, что в обозримом прошлом мой помощник не стрелял из пистолета. А еще ему нужно было снять с меня подозрение. К тому же он знал, что на допросе его версия рассыплется. В каком-то смысле это было самоубийство, но я понимал, что Девидсон отдал жизнь за безусловно правое дело.
— Итак, Оуэн, вам слово. Как считаете, где у этой штуковины наиболее уязвимые места?
Мне показалось, что Льюис, устремивший на меня цепкий взгляд, произнес эти слова с иронией. Ведь я мог ответить на любой вопрос, кроме этого. Думаю, при необходимости я проглотил бы язык и задохнулся, но не раскрыл бы правды.
— Надо сделать еще один круг, — сказал я. — Снова все осмотреть.
В пятистах футах под нами сияло безмятежное голубое озеро. С такой высоты величественные утесы масштабировались до незначительных размеров, но я знал, что в глубинах под этими скалами скрывается жизненно важная пещера, которой не должны коснуться взрывы.
Я не увидел там ни мужчин, ни женщин: испытав этот механизм защиты, озеро списало его со счетов как бесполезный. Упредительное противоядие не сработало. Зато новое средство — бактериофаг, выслеживающий и пожирающий вредоносные микроорганизмы, — не подведет. Я прекрасно знал, в чем заключается моя задача.
— Давайте к тому мелководью. — Я показал, куда лететь.
Вертолет сделал круг. Наконец Льюис поднял руку.
Наш груз отправился в долгое свободное падение. Я знал, что это не просто глубинные бомбы. Отчет Сейлза — его завещание — разлетелся по лаборатории так стремительно, что я не успел этому помешать. Я с болью в сердце смотрел, как падают бомбы, и балансировал на грани отчаяния.
«В организме озера не имеется лейкоцитов, — сообщал Сейлз персоналу; голос мертвеца повторял слова, что звучали за миг до того, как я выстрелил. Слова, которые уничтожили меня. — Думаю, его можно убить, обильно заразив всеми доступными нам микробами и бактериями. Есть вероятность, что какие-то из них сработают. Если нет, будем продолжать, пока не выйдем на результат. Я рекомендую использовать глубинные бомбы. Проведенные анализы показывают, что так называемая вода этого озера — по сути своей толстая кожа, защищающая организм от проникновения обычной инфекции. Глубинные заряды сыграют роль иглы для подкожных инъекций и доставят наше оружие в наиболее уязвимое пространство. В глубинах озера непременно таится некая сущность, являющая собой мозг этого организма. Что-то, чего мы пока не видели. И эту сущность необходимо уничтожить, пока в результате последующих мутаций на свет не появилось создание, с которым будет невозможно совладать.
Грохнули первые бомбы. Такое чувство, что они взорвались у меня в голове. Сквозь пелену перед глазами я видел фонтаны голубой воды.
Мы наматывали круги и наблюдали за происходящим. Вода омывала жуткую рану, и зыбкие волны лениво катились к берегу. Казалось, в том месте, где упали заряженные смертью капсулы, вода потемнела — но, даже если так, озеро нейтрализовало угрозу, смыв токсины.
Я вздохнул с облегчением.
— Куда теперь, Оуэн? — осведомился непреклонный Льюис, и я понял, что пытка только началась.
Надолго ли меня хватит? Рано или поздно мы доберемся до опасной зоны, и беспомощное создание под нами умрет в невообразимых муках — невообразимых для любого, кроме меня.
— Попробуйте вон там. — Я наугад махнул рукой.
Заметил, что она трясется, и сжал кулак, чтобы унять дрожь.
Позже я не сумел вспомнить, как долго это продолжалось. Наступает момент, когда существа из плоти и крови перестают фиксировать происходящее, — и, к счастью для меня, этот момент наступил довольно быстро. К тому времени я уже знал, чем все закончится, — и не важно, как долго я буду откладывать развязку. Мы с озером были беспомощны. Я знал — и это знание успокаивало, — что в конце концов мы оба умрем.
Круг за кругом над дрожащей голубой водой, бомба за бомбой — всплеск, тишина, фонтан. От берега до берега озеро исходило рябью, получая одну жуткую рану за другой. Иногда отраву удавалось нейтрализовать, но все чаще от места взрыва разбегался громадный круг инфекции, отраженный в радужных пятнах на поверхности воды.
По пути к берегу желтая отрава вплеталась в пятна ядовито-малинового цвета, цвет ран смешивался с цветом крови, и озеро уже содрогалось не сильнее, чем я, изо всех сил сдерживавший панические спазмы.
По крайней мере, я не указал на сердце озера. Его нашли чисто случайно. Рано или поздно это должно было случиться.
Глубоко под утесами в темно-синей пещере, которой я никогда не видел, вспыхнул белый огонь. Ослепил, парализовал взрывом и хищной атакой болезнетворных агентов ее свившегося в кольца обитателя.
Все, кто был в вертолете, увидели, как из-под утеса вынырнула грозная тень. Распрямилась, вытянулась в гигантского змея Ёрмунганда, опоясывающего Землю. Он явился нам из темной пещеры чередой мучительных конвульсий, от которых вскипало все озеро.
Мои спутники зашлись в хриплых воплях торжества. Будь моя воля, я перебил бы их всех до единого. Но в этом уже не было смысла. Я утратил жажду мщения. Когда отмирает основной инстинкт, человек перестает быть человеком.
Вода под нами закипела и вспенилась, и мы уже не видели того, кто сотрясал ее в предсмертной агонии. Я знал, кто там, но отказывался смотреть, отказывался даже думать о нем. Я подвел моего владыку. Я готов был разделить с ним смерть.
Откуда-то издалека донеслись возгласы Льюиса. Он приказывал подвергнуть озеро ковровой бомбежке, чтобы стереть все следы погибшего в нем существа. Но это не имело значения. Ничто не имело значения.
Я, словно автомат, воспроизводил телодвижения обычного человека, пока наконец не оказался на базе, возле своего шкафчика, откуда извлек маленький револьвер, хранившийся там на всякий случай. В каком-то смысле я завидовал Девидсону. Он пожертвовал собой, погиб за правое дело. Он положился на меня, а я его подвел.
И его, и себя.
У меня больше не было причин оставаться в живых. Я приставил ствол к виску. А потом…
А потом оказалось, что не могу спустить курок! Что-то остановило меня… Приказ, полученный на бессознательном уровне. Какое-то время я исступленно убеждал себя, что это ошибка, что я не настолько изменился, что я, человек, не до конца превратился в орудие, покорное чужой воле.
Неужели это инстинкт самосохранения? Если он сохранился, то я свободен.
Но нет, это был иной инстинкт. Через секунду я все понял, и надежда, которую я взлелеял с такой пылкой готовностью, растворилась в цунами чужого приказа. Существо не погибло. Оно ушло в подземные воды, затаилось. Оно выжидает, зависит от меня и приказывает остановить руку, готовую уничтожить меня — а вместе со мной и его. Я обязан жить, ибо я слуга.
Те пределы разума, где еще сохранялось мое «я», окатило тошнотворной волной сожаления. Ну почему я не спустил курок мгновением раньше — до того как получил приказ?
Слишком поздно. Мною завладел теплый, лукавый, уверенный в себе разум далекого владыки. Он был не прочь подождать.
Как и я. Понемногу буду создавать армию себе подобных и не закончу, пока она не станет достаточно сильна.
Да, я подвел владыку, но он простит меня, если я исполню его волю. Повиновение — радость и услада, твердит мне коварный голос. Верный слуга, шепчет он, поможет мне воцариться на Земле и обретет немыслимую награду.
Я запер в шкафчике револьвер. Оборачиваясь, увидел отражение в зеркальце на стене. Заглянул себе в глаза…
И улыбнулся.