— Зачем узнавать? Если правильно, значит, правильно.
Все внимательно наблюдавшие за Зарубиным, стали догадываться, что он, кажется, принял окончательное решение. Слегка насмешливое до этого выражение его лица сменилось суровой решимостью.
— Что ж, подведем итоги, — начал он, предварительно выдержав несколько затянувшуюся паузу. — Поскольку послезавтра меня в министерстве не будет, рассмотрение моего предложения о пересмотре проекта снимается. Строительство на Чульмакане будет продолжаться, и я со своей стороны буду обязан сделать все, чтобы оно как можно быстрее и успешнее было завершено. А значит, поднимать вопрос о фальшивых участках не имеет уже ни малейшего смысла. Может быть, придется создать ещё парочку. Как вы на это смотрите, Борис Юрьевич?
— Думаю, что это будет уже перебор.
— Вы правы, четыре — это уже перебор. Лучше совсем ни одного. Так что будем строить все-таки здесь.
— Рад, что ты не теряешь чувство юмора. С чего начнешь?
— Поговорю с каждым из вас. Это для начала.
— Забавно, — попытался улыбнуться Пустовойт. — Может, начнешь с меня?
— Можно с тебя, — согласился Зарубин. — Пойдем.
— Куда?
— Ну, не на улицу же. В какой-нибудь угол, где нам не будут мешать ни снег, ни ветер, ни прочие катаклизмы. Вплоть до закрытого перевала.
— Зачем же в угол? У Натальи Степановны комната, можно туда. Никто не услышит. Даже если ты меня будешь душить. Наталья Степановна, разрешите?
— Пожалуйста, — очнулась от своей глубокой задумчивости Наташа. — Но, может, вы уступите место женщине?
— Ни в коем разе, — даже руками замахал Пустовойт. — Женщины наедине легко сдаются. А мне хотелось бы, чтобы он не питал никаких иллюзий…
— Насчет иллюзий не ко мне, — оборвал его Зарубин. — Давно вышел из блаженного состояния излишней доверчивости. Пошли.
Первым в комнату вошел Пустовойт, подождал Зарубина. Остановились посередине комнаты, посмотрели друг на друга. Запах дорогих духов и небрежно сброшенная при торопливом переодевании на кровать женская одежда, казалось, наглухо отгородили их от оставшегося за дверью неуютного пространства заезжей.
— Я бы не пошел с тобой в разведку, — с места в карьер заявил Зарубин, стараясь придать предстоящему разговору ту степень откровенности, которая могла заставить Пустовойта окончательно выложить все подробности затеянных против него действий.
— Напрасно, — почти не задумываясь ответил тот, словно был готов к подобному началу разговора. — Я незаменимый исполнитель. Таких ценят везде. В том числе и в разведке.
— Если разведчик действует вопреки своим убеждениям, он погибнет.
— Что ты знаешь о моих убеждениях?! Что ты можешь знать о моих убеждениях, если я сам о них ничего не знаю. Убеждения… Слишком большая роскошь в моем возрасте. Особенно, в наше отвратительное время.
— Ты же прекрасно понимаешь, что строить надо здесь.
— Допустим, я понимаю. Я говорю — допустим… Что меняется?
— Прикинь, хотя бы приблизительно, сколько миллионов потеряет государство…
— Двадцать, тридцать, сорок… Думаешь, ТАМ этого не знают? — он показал пальцем наверх, и так и остался в этой позе, словно предупреждая о последствиях. — Через три, четыре года после пуска прибыль все перекроет. А на Чульмакане пуск будет на год, на два раньше. Все просто.
— Все просто для дураков и показушников. И, извини меня, для преступников. У них свои расчеты.
— Ну а я что могу? Лично я, что могу? Через полтора года на пенсию…
— Поддержи меня.
— Если бы я поддерживал все безнадежные начинания, я был бы сейчас прорабом, а не твоим заместителем.
— Не боишься ошибиться?
— При таких раскладах не ошибаются. Ты забыл элементарную истину — делать не то, что хочешь, а то, что возможно в той или иной ситуации.
— Плохо, если ты действительно так думаешь.
— Плохо, что ты так не думаешь. Я могу идти?
— Последний вопрос… Если строить будут все-таки здесь, ты будешь рад или огорчен?
— Буду удивлен. Безмерно.
У двери он невольно оглянулся на замершего в задумчивости посередине комнаты Зарубина, пожал плечами и вышел.
Опередив шагнувшую было к двери Наташу, Голованов решительно вошел в комнату. Начал прямо с порога.
— Если ты оставишь ее в покое, я помогу тебе.
— А если без условий? — резко развернувшись к нему, спросил Зарубин.
— В твоем положении можно быть и посговорчивее. Если, конечно, хочешь настаивать на своем. Или уже все, паснул?
— Считаешь, не стоит?
— Мне, что ли, считать? Это ты считай.
Зарубин подошел к нему вплотную, положил руки на плечи, внимательно посмотрел в глаза.
— Что с нами со всеми случилось, Пашка? Почему мы стали такими?
— Какими такими? Ну, какими такими?
— Мне кажется, мы были лучше.
— Стали умнее, только и всего. Чем умнее, тем труднее. А от трудностей портится не только характер, но и внешность. Когда-то девушки бегали за мной, теперь я бегаю за ними. Не очень успешно, надо признаться. Ты прав, мы действительно уже не те.
— Знаешь, почему появилась идея строить именно здесь?
— Мне абсолютно все равно, что и где ты собираешься строить.
— Врешь! Самому себе врешь. Мы разыскали твой старый проект ступенчатого террасного ввинчивания. Тогда он казался полной чертовщиной. А здесь совершенно идеальные условия. Ты прекрасно рассчитал направление створа…
— Наплевать на створ, наплевать на проект, который никому не нужен. Пойми, я люблю ее!
— Я тоже.
— Теперь ты врешь! Если бы любил, она бы не оказалась здесь. Я же вижу — ты даже говорить с ней не хочешь. Оставь ее в покое. Забирай все эти створы, расчеты, все забирай! У меня материалов навалом. Самого высшего качества, ты меня знаешь. Я пахал тут, как проклятый. Съемку закончил. Полная камералка образцов… Даже гидрологические наблюдения вел дурак. Ночами сидел. Тебе с головой хватит всего этого для объяснения, что к чему. Забирай!
— Не жалко?
— Думаешь, я на что-то надеялся? От безделья втянулся. Потом, правда, интересно стало. Вариантики прикинул. Разберешься, если не пасанешь. Лично для меня вся эта история в очередной раз подтвердила, что плыть по течению всегда легче, чем против. Так что, я лучше по течению. И желательно подальше отсюда. А если рядом еще будет такая женщина, как она, спокойная должность в техотделе, то гори оно все голубым огнем.
— Раздумываешь? Я тебе предлагаю вполне выгодный обмен. Тебе она не нужна, а материальчики, ой как пригодятся. Согласен?
— Нет.
— Это твой единственный шанс справиться с ними.
— Нет. Ты должен быть с нами.
— Я давно уже никому ничего не должен. Если бы хоть что-то зависело от меня… Ладно. Не везет мне в последнее время. У нее все еще какие-то надежды на тебя… Впрочем, тебе тоже не повезло. Не выпутаться тебе. Даже с моими материалами не выпутаться… Плохо ты их знаешь. Они на все пойдут…
Безнадежно махнув рукой, он вышел.
Все, как по команде, повернулись к нему.
— Можете радоваться, — сказал он Пустовойту. — Взаимопонимания не получилось. В моем лице у вас еще один союзник.
— Тем лучше для тебя, — буркнул Пустовойт. — И для него тоже, — добавил он, посмотрев на неподвижную Наташу.
Поняв, что она пока не решается стать следующим посетителем своей комнаты, туда, несколько раз вопросительно оглянувшись на нее, нерешительно направился Ефимов. Нерешительно вошел в комнату и остановился у входа.
— Буду рад, если вы перескажете мне содержание своей будущей статьи. Основные доводы, фаты, соображения. Надеюсь, они достаточно серьезные? Или в основном из области эмоций и благих пожеланий? — безо всяких вступлений и отступлений начал разговор с очередным посетителем комнаты Зарубин.
— С благими пожеланиями сейчас мало кто склонен считаться. Все пытаются придерживаться суровой потребительской практики. Только у вас все равно ничего не получится.
— Почему вы так считаете?
— Существуют места, где природа сопротивляется человеку. Он ей не нужен. Не потому не нужен, что не нужен, а потому что здесь все так устроено…
— Не очень вразумительно, — усмехнулся Зарубин.
— Я еще сам над этим размышляю. Понимаете… У каждой географически обособленной точки на земле есть своя душа. То есть место, где всё сконцентрировано.
— Что именно?
— Вы слышали, какое здесь эхо?
— Пока не довелось.
— Услышите. Как снег скрипит, словно кто-то шепотом разговаривает… И как камни кричат.
— Камни?
— Я еще вам факты приведу… Золото здесь обнаружили в 1908 году. По всем признакам богатейшее. В 1911-м открыли прииск. А через два года закрыли. Золото исчезло.
— И что из этого следует?
— В 1934-м копнули глубже. Говорят, землетрясение небольшое случилось. Здесь они нередко случаются. И снова золото. Построили поселок. Можете конечно улыбаться, но я думаю, все потому, что золото тогда действительно было очень нужно. А с 1954-го снова тишина. Прииск закрыли, осталась только эта заезжая. Интересно, правда?
— С золотом часто так — сначала оно есть, потом его нет. На север отсюда десятки заброшенных приисков.
— А на юге до травинки выбитые овцами степи, пыльные бури.
— Не усматриваю связи. До этих степей почти тысяча километров.
— Тогда я вам такой факт… В райцентре, а это шестьсот километров южнее, не вызревает даже картошка. А здесь помидоры растут. Не здесь, конечно, а на севере, за хребтом. Здесь есть все — горы, реки, тайга, тундра, озера, ледники, пустыня, пески. А рядом цветы! Вы еще увидите, какие здесь цветы. Но все это чрезвычайно хрупко именно из-за своей уникальности. Этот мир как… как насыпь на гольце — один камень тронь — и все рухнет. Ни орочоны, ни буряты здесь никогда не селились.
— Строить здесь все равно будут. Рано или поздно, но будут. Это неизбежно. Здесь, за хребтом, в горах. Вопрос лишь в том, где начать. Чтобы выгоднее, умнее, перспективнее.
— Нельзя существовать за счет будущего.