Машину занесло. Боком заскользила по льду к левобережным скалам. Чудом удержав руль, Кодкин стал выкручивать его, восстанавливая прежнее не то движение, не то скольжение по льду. Брызги из-под колес выплеснулись на придвинувшиеся вплотную черные камни, железо кузова скрежетнуло, задев отполированную ветром и водой поверхность скалы, заслонившую на несколько мгновений от сидевших в кабине небо. Выправились, снова понеслись серединой. Догонявший их поток талой воды уже почти наполовину скрывал колеса. Наконец Зарубину показалось, что река становится шире. А тут еще из-за зубчатых вершин правобережных скал стремительными встречными бликами засверкало прорвавшееся сквозь отступавшие назад тучи омытое недавней непогодой солнце.
— Прорвемся! — уверенно крикнул Зарубин, разглядев далеко впереди перегораживающие реку заснеженные сопки. Судя по всему, река там делала крутой поворот. Значит, Труба заканчивалась.
Кодкин снова стал негромко материться, пытаясь удержать завихлявшую машину в прежнем направлении. Но мат этот сопровождался невольной улыбкой. Теперь Николай был уверен, что они пройдут проклятую Трубу.
Старик закрыл дверь, и все окрестные звуки в заезжей сразу стихли.
— Они погибнут… — тихо сказала Наташа и по ее щекам потекли слезы.
— Чего ерунду городишь! — рассердился Старик. — Выскочут. Машину, правда, бросить придется, не без этого. Ничего, отсидятся.
— Где отсидятся? — всхлипнула Наташа. — Вы же сами говорили — стена.
— При нужде и на стене посидишь, — попытался успокоить ее Старик.
— А сидеть сколько? Сколько сидеть? — продолжала допрашивать Старика Наташа.
— Кто ж его знает. Раз на раз не приходится. Другой раз дня хватит, а когда и неделю просидят.
Голованов демонстративно хохотнул:
— Ха и еще раз ха!
— Ты чего? Чокнулся? Чего ржешь? — рассердился Веселов.
— Прямо хоть в пророки записывайся. Всегда оказываюсь прав, — попытался объяснить свое невеселое веселье Голованов. — Не всегда, конечно, а когда предсказываю, что все останется, как и было. Ничего не изменится.
— Надо что-нибудь делать… Немедленно… — заметалась по заезжей Наташа.
— А где Бабушкин? — спохватился вдруг Веселов.
— Точно — сейчас только на Бабушкина надежда, — хмыкнул Голованов. — Слетает, передаст от нас привет и наилучшие пожелания.
— Он дорогу показать может, — сказал Веселов.
— Кому покажет? Какую дорогу?
— Только что здесь был… — не унимался Веселов.
— Он же зверюшка маленькая, — решил объяснить исчезновение Бабушкина Старик. — Боится, когда кричат, драку, не дай бог, затеют. Как ружье увидел, сразу и сбег. Страх как ружья опасается. Хотя хорошим охотником когда-то считался. Теперь дурачок, чего с него возьмешь.
— Ты что, всерьез рассчитывал на его помощь? — спросил Голованов.
— На твою, что ли, рассчитывать? — огрызнулся Веселов.
— Я бы с вами пошел… — нерешительно заговорил Старик, — да сил боюсь не достанет. Спина по такой погоде как чужая. А Коля, он каждое дерево знает. Накоротке может провести. Только до них вам вряд ли дойти. Ни с Колей, ни без него.
— Что делать тогда? Надо же что-то делать, — продолжала метаться из угла в угол Наташа.
— К ним сейчас один подход — с реки. А на ней слыхала, что творится? На станцию идтить надо, куда этот собирался. Ваш который. А туда вам без Коли не дойти. Попадете под осыпушку — и всё…
— Пойду, покричу… Может, не ушел далеко, — направился к двери Веселов.
— Может, я позову? — предложила Наташа. — Меня он не боится.
— Верно, покличь, — согласился Старик. — Он баб здорово уважает. Чего не скажут, все сделает. Без Коли вам все равно не дойти.
Неожиданно входная дверь распахнулась, и вбежал Бабушкин. Оглядевшись, поманил пальцем Наташу.
— Иди сюда скорее… Скорее, скорее…
— Что?! — испугалась Наташа.
— Что случилось? — замер Веселов.
— Беда, однако… — торопливо стал объяснять Бабушкин. — Звери убегать не хотят. Я им песню пел — не бегут, дорогу показывал — не бегут. Ты красивая, тебя будут слушать. Пойдем скорее…
Схватил Наташу за руку, потянул к двери.
— Какие звери, Коля? — ничего не понимала Наташа.
— Какие звери? — громко, как глухому, закричал Веселов.
— Привиделось ему, видать, что-то, — предположил Старик.
— Пойду, погляжу, что за звери, — направился было к выходу Голованов.
— Ты не ходи, — испугался Бабушкин. — Тебя зверь бояться будет. Совсем не побежит никуда. Она им говорить будет. Послушают — пойдут потихоньку.
— Меня тоже послушают, — уверенно заявил Голованов.
— Не будут тебя слушать. Зачем кричал? Зачем ружье брал. Зачем стрелял? Звери испугались, не идут теперь никуда. Плохой ты. — Снова потянул Наташу за руку. — Пойдем поскорее…
— Нету там никаких зверей, Коля. Привиделось тебе, — попытался успокоить Бабушкина Веселов.
— Сядь, послушай, что мы тебе скажем, — предложил Старик. — Ушли уже твои звери.
— Не ушли, Степаныч. Я им дорогу показывал, все говорил, как следует. Они на меня даже смотреть не хотят. Пойдем. Ты добрая, гладить их будешь, уговоришь помаленьку.
— Не добрая я, Коля. Совсем не добрая. Не будут звери меня слушать, — грустно сказала Наташа, отходя от Бабушкина.
— Может, я смогу им помочь? — спросил у Бабушкина Ефимов.
— Любишь зверей? — спросил у него Бабушкин.
— Люблю, — улыбнулся Ефимов.
— Больше всех кого любишь?
— Птиц люблю.
— Какой зверь самый красивый?
— Все красивые.
— Правильно говоришь. Пойдем, помогать им будешь.
— Коля, послушай, — попробовал было увещевать Бабушкина Веселов. — Сейчас не зверям, сейчас людям плохо. Им помогать надо. Зверям потом поможем.
— Потом суп с котом… — не согласился Бабушкин. — Зверям плохо, людям тоже плохо. Зверей не будет, людей тоже совсем не будет. Зачем зверей в мешок посадили?
— По-моему вести разумный разговор с ним сейчас бесполезно, — решил Голованов. — Давайте срочно решать, что будем делать.
— Не сажали мы зверей в мешок, Коля, — все еще пытался увещевать Бабушкина Веселов. — Честное слово не сажали.
— В мешке звери сидели, — продолжал тот настаивать на своем. — Я их выпускал помаленьку. Медведь молодой, совсем глупый. Лежит и плачет — ей-ей-ей… Спрашиваю — чего плачешь? Не слушает, плачет и плачет. Мамку вспоминает, однако… Соболишка тоже не убегает. В снег зарылся, спрятаться хочет, а сил совсем нет…
Догадавшись в чем дело, Старик вышел.
— Росомашка побежала маленько, а лисицы две никак. Не бегут, лежат. Росомашка на них посмотрела, тоже не бежит больше. Я их рядом всех положил, чтобы им не скучно было.
— Коля, милый, там люди погибают! — закричала, не выдержав, Наташа. — Дорогу на метеостанцию показать надо. Бегом бежать надо.
— Красивая, а зверям помочь не хочешь, — упрекнул ее Бабушкин и, пригорюнившись, замолчал.
— Это может продолжаться бесконечно. Вряд ли он понимает, что произошло. Живет в другом мире. Не уверен, что он знает дорогу. Разве только к мифической Золотой горе. А туда нам путь заказан.
— Что же делать? Придумайте что-нибудь!
— В такую погоду все звери по норам сидят. Безвылазно. Это человеки шарашатся. Счастье ищут. — Веселов стал одеваться, явно готовясь к долгому переходу. — Если бы этот деятель не сломал рацию, мы сейчас все давно спали в ожидании вертолета.
— Не ломал он рацию. Это я ее сломала. Хотела, чтобы он остался. На три, на два, на один день, но чтобы остался, — неожиданно призналась Наташа, и слезы снова потекли из ее глаз.
— Это не вы, Наталья Степановна, это я сломал рацию, — совсем уж неожиданно для всех признался Ефимов.
— Ни себе хрена, — хмыкнул Веселов. — Триллер. Детектив на тему, кто сломал рацию. Если хотите, чтобы я тоже признался за компанию, ничего не выйдет. Я ее в глаза не видел.
— Я тоже хотел, чтобы он задержался, — продолжил свое признание Ефимов. — Подумал хорошенько, посмотрел… Ну и сломал там что-то, не знаю что. Теперь из-за меня могут погибнуть люди. Я тоже пойду туда. Даже не думайте меня отговаривать.
— Дела… — пробормотал Веселов. — Как сажа бела.
В это время отворилась дверь, и в заезжую с большой охапкой шкур вошел Старик. Свалил их все на нары. Объяснил:
— Мешок он мой разыскал.
— Выходит, действительно были звери, — удивился Веселов.
— Вот именно — «были», — не удержался от ехидной реплики Голованов.
Бабушкин сел на нары рядом со шкурами, стал их гладить, перебирать.
— Зачем трогал, Степаныч? Зачем сюда принес? Они теперь совсем помирать будут, никуда не побегут.
— Коля, Коля, добрая твоя душа, — присел рядом с ним Старик. — Куда ж им теперь бежать? Убил я их всех.
— Не надо, Степаныч… Не надо, не надо, — замотал головой и заплакал Бабушкин.
— Зачем вы так? — упрекнула Старика Наташа.
— Сын письма все пишет… Сначала на квартиру какую-то кооперативную записались. Потом бабе шапка лисья потребовалась… За машину никак рассчитаться не могут. Давай и давай, давай и давай… Внуки, пишет, тоже деда поминают. Пришли, просят, дедушка, зверька из тайги живого. Чего они понимают? Как его живого пришлешь? Я их, Коля, много на своем веку добыл. И никогда, я тебе скажу, сердце у меня не болело.
— Плохо, Степаныч, ой-ой как плохо, — плакал Бабушкин.
— Чего хорошего? — согласился Старик. — Верно ты сказал — зверей не будет и человек сгинет. Думаешь, не знаю? Ещё как знаю.
Бабушкин соскочил с нар и стал собираться.
— Далеко пойду. День идти буду, два идти буду, долго идти буду. Приду, где оленей много. Олени добрые.
— Людям тоже помогать надо, — всхлипнула Наташа.
— Как им помогать, когда слушать не хотят, — не согласился Бабушкин. Прислушался. — Гуси, однако, дальше полетели. Отдохнули и полетели. Мало их стало. Совсем мало.
Прихватив свою панягу, он вышел.
— Теперь он сюда сроду не придет, — сказал Старик.
— И мы не сможем им помочь, — прошептала Наташа.