— Сможете показать?
— Да что показывать, — мялся дядя Леня. — Я ведь без полной уверенности сомнение выражаю. Мы тут с геологами, было дело, ходили тогда. Так? Ну и помню маленько. Поутру с хребтика раздельного не туда повернули. Я гляжу, забираем и забираем. Гора-то слева эта оказывается. Мы ее горбылем прозвали… Так слева она была тогда, это я помню. Вот как и сейчас и была.
— Вы уверены?
— Да на карте не разберешь ничего. Смотреть — вроде так все, а потом на скалы упремся.
— Ты-то, скажи, откуда знаешь? — нервничал Михеев. — Иван Федорович сколько здесь проходил, а не говорит ничего.
— Так в маршруте я тут-то был. С Кольцовым. Ты же помнить должон. Вот слева гора и была. Горочка приметная…
— Почему молчит Иван Федорович? — спросил Бальсис.
— Не хотел я говорить… — нехотя ответил дядя Леня и посмотрел на дверь, — так он сам сказал. Как его, значит, лесиной хлестануло, зашибло, так он память стал терять. А вам признаваться не схотел. Очень с вами пойти рвался. Прямо не знаю, как рвался. Зачем ему при его здоровье?
— Спросить все равно надо.
— Можно и спросить. Только как полагаться на него при таком положении? — с неожиданной твердостью сказал дядя Леня.
Бальсис все еще рассматривал карту.
— По карте мы идем, кажется, правильно. Привязок нет, но через двадцать примерно километров подгольцовая тайга начнется. Там нитка геодезическая на перевал.
— А если не туда, то — на колу мочало, начинай сначала? — недовольно пробурчал Семечкин.
— Дня три, как есть, потеряем, — подтвердил дядя Леня.
— Сколько, говорите, до тайги? — спросил Михеев у Бальсиса.
— Километров двадцать… двадцать два. По карте.
— Тогда вот что — лыжи у нас есть, делать мне нечего, вот и пробегусь…
— А нам как же? Ждать? — заинтересовался Семечкин.
— Все равно скоро на прикол — темнеет.
Бальсис не знал, на что решиться.
— Ночью вы ничего не найдете. Надо все-таки с Иваном Федоровичем поговорить.
— Проверить все равно не помешает. До темноты добегу, а утречком назад, — настаивал Михеев.
— Тогда и я за компанию, — поднялся со своей койки Быстров. — В одиночку в этих местах не ходят. Раз ночью стоять — значит, и я свободный художник.
— Да, вдвоем правильней, — согласился Бальсис.
— Бежать-то быстро надо, — недовольно сказал Михеев Быстрову.
Тот, натягивая свитер, промолчал.
— Наделал я вам паники, — виновато сказал дядя Леня. — Идем вот, а покоя нет. Дай, думаю, скажу. А то ведь потом исказнишься. Прибыть-то побыстрее надо…
Бальсис достал и отдал Быстрову ракетницу.
— На всякий случай…
Дядя Леня вышел из вагончика и пошел к своему трактору. Его догнал Михеев.
— Слушай, Круглов, по эту сторону от перевала в маршрут не ходили. Это я хорошо помню. Все маршруты на север были. Темнишь ты что-то.
— К чему мне, скажи, темнить? Тот раз и были. Перепроверял он там что-то, Кольцов. Ночевали на гари, где стланик начинается. Сам и повидаешь сейчас — стланик, а потом скалы. Нипочем с техникой нашей не пройти. От стланика мы вниз шли, шлихи брали. Мы ж тогда говорили все подробно. Не помнишь?
— Не помню. Я тогда понял, что вы куда дальше были. А тут другая картина получается. А?
— И так далеко. Когда мы уже про все эти ваши дела узнали…
— Наши, говоришь? Ну да… Ладно, — громко сказал он, заметив подходившего Быстрова, — пойдем, проверим твое заявление. Готовый? — спросил он Алсахая.
Бальсис взял стакан, подержал в нерешительности и все-таки выпил лекарство. Включил рацию, настроился:
— Вызывает сорок седьмой, вызывает сорок седьмой. Как слышите меня? Прием…
За гольцами дотлевал короткий зимний закат, а Быстров и Михеев еще шли, проваливаясь в снег, по краю горной котловины.
— Не подрасчитали мы с тобой, — крикнул, останавливаясь Михеев. — Снежок недавний, не держит.
— Может, пора? — спросил Быстров. — Свет погаснет, потычемся тогда.
— Давай…
Михеев свернул к краю и, скрывшись в облаке снежной пыли, стремительно заскользил вниз…
Среди корявого, в рост человека стланика, горел костер. Быстров бросил в котелок с закипевшей водой пригоршню чаю, снял его с огня и стал, помешивая ножом, выливать в него из банки сгущенное молоко. Из темноты с охапкой сучьев появился Михеев.
— Придется так-то, я тебе скажу, всю ночь шарашиться. Костер по морозцу быстрый…
— Садись, — сказал Быстров.
Михеев сел на ветки стланика.
Из-за гольцов выползла луна и осветила все мертвенным неподвижным светом. Чернели тени гор, редких деревьев, смутно светился снег.
— Освещение, как по заказу, — отметил Михеев, отхлебывая чай. — Топай да топай, а они стоят… Нет, ты скажи, вовремя он спохватился. С одного разу, а запомнил местечко. Вот тебе и дядя Леня. Денька два, считай, сберег.
— Да, тут глаз иметь надо. Мне, что здесь что где — гольцы да гольцы. Справа, слева — одни и те же.
— Видать, надо было, что запомнил, — задумчиво сказал Михеев.
— Думаешь? А зачем?
— Вот бы мне кто сказал — зачем? Может, память такая — запомнил — и все.
— Иван Федорович теперь переживать будет.
— А чего лез? Знаешь, больной — и сидел бы на печке. А то понесло.
— На всех критику навел. Один плохой, что дорогу помнит, другой — что дома сидеть не захотел, людям пошел помогать. Одни мы с тобой хорошие. Сидим, чаек швыркаем.
— Предлагаешь что?
— А назад. Чем здесь зимовать, потопаем потихоньку. След видать.
— Силен мужик! Двадцать сюда, двадцать обратно… Дойдешь? Слушай, ты же им полдня сбережешь, если сейчас назад подашься.
— А ты?
— А я умотался. Ногу вот зашиб, когда спускались. Я утречком. Отдохну и утречком…
— Да нет, так не пойдет. Ногу сильно зашиб?
— Терпеть могу. Отдохну — пройдет. Один боишься идти?
— Я-то не боюсь.
— Сказал — выйду. Что я тут сидеть буду без жратвы и без ничего?
— Тогда я пошел.
— Давай, давай. Верно, скажи, дядя Леня в обстановке разобрался. Закукарекали бы мы тут.
Быстров ушел. Михеев неподвижно сидел у костра.
Иван Федорович лежал без сна, смотрел перед собой. На стенах и потолке вагончика дрожали блики костра. И еще кто-то не спал: ходил, покашливал, скрипел снег, звякнуло железо. Иван Федорович не выдержал, сунул ноги в валенки, надел стеганку и, стараясь не шуметь, вышел. Дядя Леня открыл глаза и посмотрел ему вслед.
Не спал Дубынин. Он смастерил факел и разогревал у факела поддон. Иван Федорович подошел к костру.
— Понимаешь, как все с толку сбило… — сказал он внимательно посмотревшему на него Дубынину. — Вроде верно шли, а теперь и меня сомнение взяло. Вот ведь места заковыристые какие.
— Скажите, Иван Федорович, — тихо спросил Дубынин, — если мы неправильно идем…
— Если неправильно, то не пройти нам нипочем.
— Ну а человеку? Одному человеку? Через перевал переберется?
— Почему нет? Подъем, правда, крут, но это кому на ногу.
— Если придется за ночь туда и обратно — к перевалу — успеет?
— Умеючи если. Места трудные.
— А с этой долинки в ту попасть долго?
— Да чего ты меня пытаешь все? Какая мне теперь вера… Вон на хребтик на раздельный подымись да спустись. А поглядишь все, я тебя спрошу, как ты трактор туда потащишь… Идет вроде кто?
По сухому снегу скрипели лыжи — подходил Быстров. И сразу же в вагончике Анны зажегся свет. Придерживая на груди полушубок, она приоткрыла дверь и встревоженно спросила:
— А Николай где? Отстал?
— Остался. Завтра навстречу выйдет.
Он подошел к костру.
— Не туда, Иван Федорович пошли. Тупик здесь для нашей техники.
— Обмишурился, значит, старый, — расстроился Иван Федорович. — Человек один раз был и запомнил, а я, пенек трухлявый, проглядел. Они ведь как близнята, долинки эти. Завтра и я бы разглядел, а тут, на свороте, и обмишурился. Антонович-то теперь расстроится.
— Исправим… Вовремя спохватились.
— Не скажи… Я-то как в глаза смотреть буду? Пойду сам скажу. А то он все с боку на бок… Не спит.
С вертолета было видно медленное движение колонны под самыми скалами вверх, к седловине перевала. Впереди, останавливаясь, отступая, зарываясь в снег, ползли бульдозеры. Вертолет опустился ниже, полетел цилиндр с ярким флажком.
Колонна остановилась. Все собрались возле Бальсиса, и только бульдозеры безостановочно работали впереди, скрытые от остальных выступом скалы. Алексей протянул Бальсису цилиндр. Тот достал записку, прочитал: — «Поздравляем с выходом к перевалу! Молодцы!»
— Спасибо за поздравление! — дурашливо поклонился вслед скрывшемуся вертолету Семечкин. — им наверху мы уже на перевале.
— Принимаем такое решение, — сказал Бальсис, — завтра воскресенье — будем отдыхать. Идти еще много, а все устали. Так?
— Баньку бы, — мечтательно простонал Семечкин.
— С вас дрова, с меня банька, — сказал Иван Федорович. — Еще какая!
— И попаримся? — не веря, спросил Семечкин.
— Лучше, чем дома…
— И пиво будет? — спроси Быстров.
— Сбегаешь — будет. Ты на ногу скорый.
— Куда мне до некоторых, — подмигнул дяде Лене Быстров. — Тут у нас такие есть, что с больной ногой на перевал сбегать успели.
— Проверил? — спокойно спросил Михеев.
— Зачем проверять, когда и так видно.
— Дорожку оттоптал. Чего, думаю, зря сидеть. Холодно…
— С больной ногой?
— Нога моя.
— Вот ему за пивом и бежать, — отвернулся от Михеева Быстров.
— Все! — сказал Бальсис. — Подтягиваемся и отдыхаем. По машинам!
— Есть по машинам! — вытянулся в струнку Алсахай и вдруг замер.
За поворотом у скал, где работали бульдозеры, послышался грозный гул. Снежная дымка повисла над горами. С деревьев попадали языки снега.
— Толчок, — сказал дядя Леня. — Качнуло маленько местность.
— Ребята! — сорвался с места Быстров.
Гул нарастал. Над скалами всползало снежное облако. Все побежали за Быстровым. Путь преградила черная река осыпи. Где-то за ней были бульдозеры. Их надсадный рев стих, и в прозрачном морозном воздухе отчетливо было слышно далекое падение камней.