Бальсис крепко пожал Дубынину руку.
— Может, вдвоем все-таки, а? — с тоской спросил Быстров.
— Теперь, Леша, каждый будет заниматься своим делом.
Дубынин открыл дверь вагончика.
— Геннадий Николаевич… — рванулась к нему Анна. — Вы только осторожно. — И тихо добавила: — Спасибо вам, что Николаю поверили…
Вагончик с взрывчаткой занесло в сторону, ударило о сосну. Трактор вел Михеев. Ему было неловко одной рукой передергивать рычаги, потому трактор полз рывками. Да еще снег наполовину залепил лобовое стекло… Когда впереди замаячил последний вагончик колонны, Михеев остановил трактор и обессиленно откинулся на сиденье.
Бальсис распахнул дверку его кабины:
— Самостоятельность в нашем положении, товарищ Михеев, недопустима. Это надо хорошо понимать. Врача мы не можем вызвать…
Николай попытался улыбнуться.
— Ничего, Петр Антонович… Пустяковина все это. Заживет.
— Трактор оставим здесь. Выходи и ложись.
— У меня ведь свое начальство… — попытался еще сопротивляться Михеев.
— Здесь я начальство. Выходи…
Михеев тяжело, неуверенно выпрыгнул и поплелся к вагончику. К Бальсису подошли Быстров и Кешка. Следом бежал Алсахай.
— Два дня без остановки, а толку? — зло сказал Быстров.
— Трудный участок.
— А тот берег прямо голый, — сказал Кешка. — Дуй себе без остановки.
— Близок локоть…
— Я смотрел. Плохой лед, однако. Не выдержит трактор.
— Трактор — выдержит, — упорствовал Кешка.
— Плохой лед… — еще раз повторил Алсахай.
— Хватит спорить, — махнул рукой Бальсис и, повернувшись к Кешке, указал на трактор Михеева. — Заглуши это хозяйство. Пусть остается.
Кешка остался один. Он оглядел трактор, потом, торопливо оглядываясь по сторонам, отцепил его, забрался в кабину.
Объезжая деревья, трактор двинулся в сторону реки.
Быстров остановился перед ножом бульдозера и поднял руку.
— Приказано отдыхать!
Сергей согласно кивнул и с трудом спрыгнул на землю. Его качнуло. Быстров поддержал его.
— Укачало… — виновато сказал Сергей и вдруг замер, увидев, что на середину реки выезжает трактор.
Кешка оглянулся назад. Лед потрескивал. Трактор шел на полной скорости. След гусениц мгновенно заливала вода. И еще Кешка увидел, что к берегу от колонны бегут люди.
У самого берега лед неожиданно вовсе ушел из-под гусениц, но громоздкая машина, натужно взревев, все-таки выскочила на берег. Кешка выпрыгнул из кабины и, перескочив через дымящуюся полынью, побежал назад. На середине реки он столкнулся с Быстровым, Бальсисом и Семечкиным.
— Выговор! — задохнулся от злости Бальсис. — Строгий!
— Все! — тоже задыхаясь, сказал Кешка. — Взять жратвы, солярки — и пошел. Без остановки. До самого места…
— Нет, — сказал Бальсис. — Мы с тобой еще будем говорить. Иди на бульдозер.
— Тогда я? — с надеждой спросил Быстров.
— Нет. На тракторе пойдет Саша.
— Правильно, — согласился Семечкин. — Я быстро… — И торопливо пошел к берегу.
Вагончик двинулся. От толчка качнулась гитара над койкой Саши Семечкина.
Приподнялся на локте Михеев.
Смотрела в приоткрытую дверь Анна.
Оглянулся сидевший в кабине трактора Бальсис…
Колонна двинулась дальше. Впереди пробивали дорогу бульдозеры. Ревели моторы, трещали и падали деревья. И только трактор Алсахая еще не трогался с места. Алсахай стоял на цистерне и смотрел на дальнюю излучину реки, вдоль которой по крутому берегу серым пятном, едва различимым за пеленой падающего снега, полз, удаляясь, трактор. И казалось ему в этот миг, что слышат хрипловатый голос Семечкина, который пел песню о своем друге…
Дубынин, пристроившись за поваленным деревом, ел, выковыривая ножом из банки мерзлое мясо. Костра не разводил. Доставал из-за пазухи кусок хлеба, откусывал и снова прятал за пазуху. Наконец пустая банка полетела в снег. Дубынин поднялся, сделал несколько резких движений, чтобы согреться, и устало пошел дальше в надвигающиеся сумерки.
Семечкин спал прямо в кабине трактора. Трактор чуть вздрагивал от ровного постукивания мотора. Вокруг была непроглядная тьма ночи и падающего снега. Чуть слышно бормотал маленький Сашкин транзистор, рассказывая о начавшемся на юге страны севе…
Спал и Дубынин. Он лежал на куче пихтовых лап между двумя небольшими, почти бездымно горящими кострами, спрятанными от постороннего взгляда под нависающим выступом скалы. Но вот от деревьев бесшумно отделилась фигура с ружьем наперевес и осторожно придвинулась к спящему Дубынину.
Костры теперь горели ярко, потрескивая и обжигая жаром. «Дядя Леня» торопливо и жадно ел, покряхтывая, тянулся к теплу костра и говорил, говорил не переставая:
— Третий день без тепла, без огонька… Как зверюга какая — в снегу да дрожмя дрожу… Спешу, а сам понимаю, надо круг сделать, пока след заносит. Если следом пошли — позади их выйду. Вот и вышло по-моему. А? Серый ведь какую только науку не прошел в своей жизни. Его голыми руками брать остерегись. А вы нахрапом…
Связаный Дубынин лежал у дерева и внимательно слушал «дядю Леню».
— Чего смотришь? — спросил тот, снимая котелок с закипевшим чаем. — Я сейчас, как волк. Выходов у меня нет, так я на горло бросаюсь, зубами рву… Хорош чаек! Ты, я следил, тоже без костра шел, мыкался. Я и не подходил — холодный человек чуткий. А стрелять резону нет, вдруг не попаду с холоду. А? Ну молчи. Тут ты, значит, и промашку дал, не выдержал морозцу. А волк пересидел. У волка шкура одна-одинешенька… Угощать не буду. Ты уже ел, а я, который день голодую. В спешке не прихватил, считай, ничего. Думал, тихо-хорошо все будет. Суну узелок под сиденье и пойдем дальше. А тут вы со своим собранием. Вот народ… И как верно изгадали-то все. Даже что, было дело, золотишко на сторону перегонял. Было, было… Знаю, что Козырь тогда на себя все потянул. Так доха-то не по росту, это и вы поняли. Ну да, одним ответ держать, другим в кустах хорониться. Кто попался, тот и виновный… А к этим местечкам я давно притирался. Знал — должно золотишко быть. Думал, поживу, похожу с геологами, погляжу, что и как. Ну а тут само в руки. Грех упускать. А тут и Козырь подвернулся бедолага… Теперь тю-у, ищите ветра. Документики справные у меня еще с той поры лежат. Приоденусь, отскребусь, никакая милиция не узнает…
Дубынин через силу улыбнулся.
— Никак улыбаешься? Зря ты это, парень. Я-то выйду, а вот тебе уже нипочем. Мне за собой хвоста не надо. Убивать я тебя не буду. Оставлю вот так-то, тихонько, и лежи.
Он подбросил в костер сушняку и, блаженно покряхтывая, повернулся к огню спиной.
А утром от костра остались только черные пятна остывающих углей. Да еще чуть видный, заносимый снегом след уходил за деревья.
Связанный Дубынин, извиваясь всем телом, пытался перекатиться поближе к погасшему костру. Наконец ему это удалось. Упав лицом в мокрый пепел, он некоторое время лежал неподвижно, но потом, щекой почувствовав тепло, приподнял голову и начал что было сил дуть на угли. Пробилась тонкая струйка дыма…
На грязном лице Дубынина таял снег. Дымок становился все гуще, на углях стали появляться красные блики. И тогда Дубынин еще одним трудным усилием передвинул спеленутое ремнями и веревками тело и лег на тлеющие угли.
Сначала казалось, что чуть оживший огонь умрет под непосильной тяжестью. Но вот дым повалил все гуще и гуще. Дубынин окаменел, вся воля сосредоточилась на том, чтобы не поддаться обжигающей боли.
Семечкин уверенно вел трактор вдоль берега реки. Редкие сушины, кустарник, кочковатые болотистые луговины — ничто не мешало движению. Усталый, давно не брившийся Семечкин даже запел от радости.
Но вот берег стал сползать вниз, и впереди открылась сливавшаяся с рекой обширная пойма болота. Она выглядела ровной белой равниной, на дальнем конце которой темнело мелколесье. Семечкин остановил трактор, задумался. Кроме как по болоту, поросшему сухими ветелками камыша, или по реке, в темных пятнах промоин, пути не было. И Семечкин, решившись, выжал рычаг. Трактор сполз на равнину и, оставляя широкий грязный след, заспешил поперек к дальнему краю. Сначала все шло хорошо, и оглянувшийся Семечкин довольно присвистнул. Но где-то посередине трактор взревел, выбросил гусеницами комья дымящейся грязи и начал проваливаться. Все усилия Семечкина были напрасны. Заглох мотор. Жидкая холодная грязь хлынула в кабину.
И тогда, прихватив транзистор и рюкзак, Семечкин неловко выпрыгнул из кабины. Упал, отбежал подальше и чуть ли не со слезами смотрел, как медленно, но заметно погружается трактор. Вскоре только верхушка кабины торчала из грязи.
Семечкин с тоской огляделся и поплелся через болото.
Колонна безостановочно шла вперед. На бульдозерах — Алсахай и Кешка, на тракторах с грузом — Иван Федорович и Бальсис, Анна и Михеев сидели в кабине трактора Алсахая.
Уставший Сергей дремал в кабине. Голова соскользнула на руки, и он проснулся. Выглянул, высматривая ушедшую вперед колонну и, утерев лицо горстью снега, тронулся следом.
В клочьях обгоревшей одежды, без шапки, без лыж, обожженные руки обмотаны какими-то тряпками, Дубынин забирался по крутому склону сопки. Скользил, падал, снова поднимался и снова шел.
Наконец он выбрался на вершину. И сразу же, далеко у подножия сопки, увидел весело и призывно дрожащий огонек костра. Дубынин спрятался за камень и закрыл глаза.
…Потом, когда уже совсем стемнело, он осторожно покатился вниз, зарываясь в снег и чутко прислушиваясь к тишине морозной тайги.
Прячась за деревьями, подобрался к костру. Но там никого не было. Стояло у дерева ружье, лежали вещи, стоял котелок с дымящимся варевом, и — никого. Дубынин замер в растерянности.
Но вот заскрипел снег. С большой охапкой пихтовых лап к костру подходил «дядя Леня». Опережая его, Дубынин кинулся к ружью. За ворохом ветвей, «дядя Леня», ничего не видел и, когда бросил их, был ошеломлен, обнаружив рядом Дубынина.
— Пистолет! — прохрипел Дубынин.