«Дядя Леня» не шевелился. Дубынин чуть поднял ствол ружья — «дядя Леня» полез за пазуху и, отпрыгнув в сторону, достал пистолет. Но надо было справиться с предохранителем, а замерзшие руки и страх мешали. Дубынин прикладом выбил оружие…
Потом подошел к костру и вытряхнул на снег содержимое рюкзака. Выпали сухари, покатились консервные банки, упал завернутый в полотенце самородок, несколько пачек денег. Дубынин отодвинул все это ногой, поднял лежавший у костра нож и, отрезав от оттаивающей у костра буханки кусок, стал есть, не выпуская из рук ружья.
«Дядя Леня», бессильно опустив руки, смотрел на валявшийся на снегу самородок, и по его морщинистой, обросшей серой щетиной щеке стекала слеза.
Семечкин брел по тайге из последних сил. Он не отдыхал и не спал, боясь замерзнуть, и сейчас буквально засыпал на ходу. Остановился, прислонился к сосне, закрыл глаза.
Его разбудил взрыв. Он вздрогнул. Над головой оглушительно стрекотали напуганные кедровки. А где-то впереди, за деревьями, оседала пыль поднятой взрывом земли.
Семечкин, еще не веря себе, пошел вперед. И услышал, как совсем неподалеку взвыла бензопила, кто-то весело закричал, кто-то отозвался. И Семечкин тоже закричал хриплым срывающимся голосом и побежал к людям.
Вертолет делал круг. Внизу промелькнули палатки мостостроителей. Потом потянулась, петляя, белая лента реки. Дальше — ледяные камни порогов, снова река и по правому берегу последние сотни метров тайги перед порогами — колонна.
Вертолет пролетел над самыми вершинами деревьев, и те, кто был внизу, молча, устало и счастливо смотрели ему вслед. Теперь они знали, что победили.
А Вертолет летел дальше, вдоль пробитой сквозь тайгу, болота, через распадки, осыпи и хребты дороги.
Крыша кабины утонувшего в болоте трактора, брошенный вагончик взрывников, черный след пожара, серые языки осыпей, перевал, следы костров, поваленные деревья — дорога, дорога… И вот, наконец, на ее белой полосе — две черные точки.
Вертолет стал спускаться на просеку. Гнулись деревья, закипали снежные вихри.
Дубынин стоял прямо, силясь улыбнуться побежавшим навстречу людям. А «дядя Леня» упал в снег и обхватил руками голову…
Колонна подходила к лагерю мостостроителей. Все, кто был здесь сейчас, вышли навстречу и молча стояли у крайних палаток. С уважением, любопытством, тревогой, восхищением смотрели строители на изуродованные машины, на выбитые окна вагончиков, на их обгоревшие стены, на многотонный в целости доставленный груз, на людей, которые прошли этот невероятный трудный путь.
Первым к ним подбежал Семечкин. Он обнял выпрыгнувшего из кабины Сергея, хлопнул по плечу Кешку, приподнял и крутанул Алсахая, радостно и уважительно пожал руку Бальсису и Ивану Федоровичу, улыбаясь, стал перед Быстровым.
— Ну? — спросил тот.
— Полный порядок, — радостно улыбался Семечкин.
— Давай пять, — протянул руку Быстров. — Беру к себе в бригаду.
— Меня тоже бери, — сказал Кешка. — Остаюсь…
— Не раздумаешь?
— Зачем… Будет как надо все. Слово.
— Тогда пойдем с ребятами знакомиться.
Их окружили. Рассматривали, расспрашивали, жали руки, поздравляли.
Семечкин оказался перед улыбающейся Анной. Смущенно протянул руку. Анна поцеловала его в щеку, засмеялась. Семечкин посмотрел на показывающего кулак Михеева и тоже засмеялся. Подошел, и они обнялись.
Зона экстрима
Второй день они уходили от погони. Двоих красноармейцев, сопровождавших отряд геологов, на перевале убили почти сразу. Банда, судя по всему, была небольшой, выцеливали тех, кто был с оружием. Без звука, как подрубленный, свалился старший геолог. Трое рабочих, нанятых на сезон в старинном староверском селе, как по команде нырнули в кусты стланика.
Михаил — студент-геолог из Москвы, проводник-алтаец и тяжело раненный топограф лежали за камнями. Стоило пошевелиться — пули цокали по камням совсем рядом. Выстрелы были редкими, но прицельными. Бандиты почему-то выжидали, хотя знали, что их всего трое и на троих одна винтовка, которую все еще сжимал раненый топограф.
— Ждут чего-то, — прошептал Михаил.
— Куда мы денемся, вот и ждут. Не хотят рисковать, — чуть слышно выдавил из себя топограф, и изо рта у него потекла струйка крови.
— До тех камней добежать — и вниз.
— Нельзя низ, — сказал пожилой алтаец-проводник. — Тут смерть, там тоже смерть, — он показал за спину.
— Тут смерть, — Михаил посмотрел в сторону стрелявших. — А там с какой радости?
За их спиной беспорядочно громоздились камни перевала, за которыми начинался крутой спуск в неизвестную долину, упиравшуюся на юге в стену заснеженных гольцов.
— Там всегда смерть была. Много-много лет всегда была. Никто назад не приходил. Огненный дух всех убивает.
— Не знаю, как насчет духа, но здесь нам точно кишки выпустят и на ветках развесят. Судя по всему, банда Пороткова. Говорили — в Монголию ушли, а они здесь объявились.
Староверы на нас навели. Считают, что мы их Беловодье отыскиваем.
— Какое Беловодье? — спросил Михаил.
— Карта им наша нужна. Без карты им отсюда не выйти. Ойротский перевал чекисты перекрыли, назад тоже не пойдут после того, что там назверствовали. А в эту сторону проводников нет. Староверы Беловодье берегут, а алтайцы своего духа боятся. Без карты в Саяны заблудить можно. Тогда им точно конец. Осень скоро — ни жилья, ни кормов. Бандюки городские все, им тайга хуже мачехи. Одна надежда у них на карту. Карта у нас редкая, в прошлом веке генерал Дмитриев составлял. Откуда только узнали?
— Видал, как эти беспоповцы в их сторону шмыгнули после первого выстрела? Не надо их было в отряд брать. Темные они еще. Им — что советская власть, что царская.
Михаил шевельнулся, освобождая затекшую руку, и пуля тут же с визгом впилась в землю совсем рядом.
— Пристрелялись сволочи! Уходить надо.
— Надо. Мне все одно теперь. Бери, москвич, карту, винт, и как только я голос подам, пулей туда, вниз. На духов надежды больше, чем на этих гадов.
— А вы? — глупо спросил Михаил.
— Или все, или одному — есть разница? Живой останешься, передай, что Сергеев Николай свой революционный долг до конца…
— Моя туда не пойдет. Боится.
— Пойдешь, — сквозь зубы, стараясь удержать слезы, прошипел Михаил. — Бегом побежишь. Нету никаких духов, понял? Невежественное суеверие. А здесь из тебя ремней нарежут.
— Давай! — собравшись с силами, сказал топограф и поднял из-за камней руку с зажатым в ней листом какой-то бумаги.
— Граждане бандиты, — сплюнув кровь, прохрипел он. — Мы вам карту, вы нам жизнь.
Михаил задом дополз до соседнего камня и, вскочив, петляя, побежал к скале, за которой начинался обрыв в долину. Раздалось сразу несколько выстрелов. Упал с прострелянной головой топограф, задело руку уже скатывающегося вниз Михаила, куда-то исчез, словно растворился среди камней проводник.
Михаил дремал у догорающего костра.
Ночь была на исходе, но глухая темнота еще не отступила, хотя заснеженные клинья гольцов уже чуть обозначились на слегка посветлевшем звездном небе.
Внезапный непонятный гул, шедший, казалось, из-под земли, разбудил Михаила. Он вскочил, сжимая винтовку. Потухший было костер неожиданно вспыхнул заметавшимся пламенем, с соседней осыпи со стуком посыпались камни. Земля под ногами вздрагивала. Низкий гул сменился непонятным ритмичным чередованием протяжных звуков. Казалось, где-то совсем рядом пульсирует что-то огромное, непонятное, чуждое.
За спиной послышался шорох. Михаил вскинул винтовку и резко обернулся.
— Не стреляй, это моя.
К костру вышел до смерти перепуганный проводник. Он присел на корточки у костра и закрыл голову руками.
— Умирать скоро будем. Дух сердится — зачем пришли.
Михаил тоже был напуган, но страх проводника, как ни странно, успокоил его. Стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее, громко сказал:
— Кончай паниковать! Обыкновенное землетрясение. Типичное явлении для этих мест.
— Шаман говорил, теперь большой свет будет с нижнего мира. Все умирать будут.
— Ну, где твой свет? Где? — Михаил почти кричал, ему все-таки было страшно. — Не исключено, что где-то неподалеку выход газов… Типичное явление…
Пульсирующий звук сменился пронзительным свистом и резко оборвался. Большой огненный шар медленно проплыл над вершинами деревьев, осветив призрачным светом окрестное пространство.
Проводник свалился, скорчившись, на землю и тихонько не то подвывал со страху, не то что-то пел. Михаил, не выдержав напряжения, выстрелил в шар. Шар неожиданно погас, и густая непроглядная темнота подступила вплотную к почти погасшему костру.
— Живой? — раздался в темноте голос Михаила.
— Не знаю, — отозвался алтаец.
— Улетел твой дух, испарился. Не любит, когда по нему стреляют.
— Уходить надо. Быстро-быстро уходить. Назад уходить.
— К бандюкам в гости? Нет уж.
Михаил подбросил на угли костра сухих сучьев и сел рядом со все еще лежащим ничком проводником.
— Духи, конечно, ни при чем, но территория действительно дает повод… Есть над чем подумать. Я тут на карте посмотрел — местность эта чисто формально обозначена. Почти вся беленькая. Не хотел, видать, знаменитый генерал зря сапоги бить. Осмотрел с вершинки и дальше подался. А я вот разглядел, пока светло было… Вполне нормальная пещерка. Отсидимся дня два, потом можно назад.
— Моя не знай, что такое щерка.
— Пещера. Вон там, в скалах…
Михаил повернулся показать в сторону темно нависавших скал и замер. Как раз в том месте, где вечером он разглядел вход в пещеру, прямо вверх бил ровный, мертвенно-белый луч света.
— Души мертвых приходят и уходят через этот огонь, — прошептал алтаец. Лицо его застыло от ужаса и казалось каменным изваянием, из которого навсегда ушла жизнь.
Три фигуры сноубордистов мчались вниз по снежному склону. Тренер стоял внизу на самом краю снежника и смотрел на секундомер. Затормозив в крутом повороте, сноубордисты сдвинули защитные очки на лоб, забрали свои доски и направились к нему. Виктор, то и дело оборачивающийся к идущей чуть позади Наташе, что-то оживленно рассказывал. Наташа слушала его с благосклонной и в то же время чуть насмешливой улыбкой. Саша шел впереди опустив голову, но по его то вспыхивающей, то исчезающей улыбке легко было догадаться, что он внимательно вслушивается в каждое слово товарища.