конце концов, сядешь на его место. Не перебивай, пожалуйста. Да, сейчас я не всегда бываю согласен с тобой. Тебе еще не хватает опыта. Как видишь, я вполне откровенен. Я был против твоего десанта сюда, но все-таки полетел с тобой. Чтобы ты окончательно убедился, разобрался. Выпей коньячку, согрейся и поверь, все будет хорошо.
— Хотелось бы надеяться.
Зарубин подержал поданный Пустовойтом стакан, вернул его на стол и снова заходил из угла в угол по заезжей, внимательно приглядываясь к каждой мелочи. Долго рассматривал патефон.
— Интересно, где у них рация?
— Где-нибудь в надежном месте, — с показным равнодушием буркнул Пустовойт. — Голованов мужик аккуратный.
Тем временем Зарубин заглянул в комнату Наташи.
— По-моему, здесь обитает женщина… Может такое быть?
— Вполне.
Зарубин зашел в комнату, зажег свет.
— Французские духи… Зеркало… Однако. Кто такая?
В ответ на вопросительный взгляд Зарубина Пустовойт загадочно улыбнулся и тоже вошел в Наташину комнату.
— Ты же сам потребовал срочно подготовить документацию по участку. Вот мы и подкинули ее в помощь Голованову.
— Симпатичная? — начиная догадываться, попробовал уточнить Зарубин.
— Если бы ты знал, как я рад твоему вопросу. Это я к тому, что лучше иметь дело с грешным начальником, чем с ходячей добродетелью. Есть на что опереться.
— Не советую опираться на чужие грехи. Ненадежная опора.
— Самая надежная, уверяю тебя. Что касается твоего вопроса — очень даже. Вдобавок, кажется неглупа. Да ты ее должен знать. Прозябала в отделе прогнозирования. Попросилась сюда, сказала, что хочет заняться настоящим делом. Наташенька Южакова… То есть Наталья Степановна. Не помнишь?
Отстранив своего заместителя, Зарубин вышел из комнаты, подошел к накрытому столу, одним глотком опустошил содержимое налитого Пустовойтом стакана. Многое из происходившего с ним за последние дни вдруг стало для него совершенно очевидным. Не все, конечно. Предстояло убедиться окончательно.
— Давно она здесь?
— Второй месяц. Этот шикарный стол наверняка ее рук дело. Голованов бы палец о палец не ударил. Почувствовал себя незаменимым в этом углу. Во всяком случае, старается быть таковым. Хоть какая-то опора для самоуважения. За сорок, а все еще начальник абсолютно бесперспективного участка. Это с его-то способностями. А как хорошо начинал. Предупреждаю — с ним будет нелегко.
— Знаю.
— Вы, кажется, друзьями когда-то были?
Зарубин, не ответив, направился было к входной двери, но вдруг увидел лежащие на лавке цветы. Поднял, даже понюхал.
— Откуда здесь цветы?
Улыбку на лице Пустовойта сменило непритворное удивление. Даже растерянность.
— Цветы? Какие цветы? Не должно быть никаких цветов.
Зарубин отыскал на полке у входа какую-то банку, наполнил ее водой из стоявшего рядом ведра:
— Надо в воду поставить, а то пропадут…
Пристроив цветы посередине накрытого стола, он повернулся к растерянно уставившемуся на них Пустовойту и нарочито начальственным тоном спросил:
— Не пора ли созывать местное население? Времени у нас в обрез.
— Времени у нас вагон и маленькая тележка. И останется еще для приведения в порядок личных дел.
— Не понял, — нахмурился Зарубин.
— Это у меня поговорка такая. Когда я вижу, что события начинают выходить из-под контроля, позволяю себе расслабиться и немного отдохнуть.
Неожиданно для собеседника он улегся на нары, с удовольствием вытянулся и закрыл глаза. Но уже через несколько секунд сел и, не открывая глаз, снова задал почему-то так взволновавший его вопрос:
— Странно, откуда цветы?
— Почему это так тебя беспокоит? Мало ли что…
— Вот именно — что? Тысячу раз зарекался — в важных делах ни на кого не полагаться, только на себя самого. Стоит что-то не учесть, сразу начинаются сюрпризы.
Словно в подтверждение его слов распахнулась входная дверь и вошел Голованов. Остановился в дверях, отряхиваясь от снега и разглядывая гостей, которых сегодня уже не чаял увидеть.
— А я еще сдуру надеялся, что минет нас чаша сия. Недооценил, выходит.
Зарубин подошел к нему, крепко пожал руку:
— Ну, здравствуй.
— Здравствуй, Толя. То есть Анатолий Николаевич. Все такой же — энергия через край, глаза стальные, движения быстры, он прекрасен… Вы как? По воде, аки по суху?
— Скорее по суху, аки по воде. Выбросили на старую площадку, а оттуда уже через тайгу напрямик. Ну и по реке соответственно, — нехотя объяснил Пустовойт, которому явно не понравилось запанибратское отношение Голованова к Зарубину.
— Мы сейчас одного такого храброго еле выдернули. А второго даже спасать пришлось. Пошел пешком по реке к северным оленям в гости.
Голованов скинул полушубок, подошел к столу, разглядел початую бутылку, налил себе, выпил.
— Извините… Замерз, как цуцик. Вы как, согрелись?
— Вполне, — буркнул Пустовойт.
— Значит, понадобился все-таки наш участок? — не утерпев, поинтересовался Голованов.
Уловив скрытый подтекст вопроса, Пустовойт решил слегка приоткрыть карты.
— На сегодняшний день самая заветная мечта Анатолия Николаевича, чтобы вас из аутсайдеров прямиком в лидеры. Не возражаешь?
Голованов насмешливо фыркнул:
— За честь, конечно, спасибочки, а только в аутсайдерах лучше. Зарплата та же, а спокойствия во много раз больше.
— С каких это пор ты стал любителем спокойствия? — поинтересовался Зарубин.
— С тех самых, когда окончательно понял, что личная инициатива и энтузиазм приветствуются лишь в заранее согласованных с вышестоящим начальством пределах. Жить сразу стало лучше и веселее. Разрешите еще одну? — плеснул он себе в стакан коньяк. — Продрог до костей…
Выпил, разыскал что-то на столе зажевать. Повисла неловкая пауза. Снова стали слышны завывания ветра, в которые неожиданно вмешался гул подъехавшей к заежке машины.
— А где же ваша прекрасная коллега? — решил перехватить инициативу предстоящих событий Пустовойт. — Такой стол соорудила… Мы, между прочим, с голоду помираем.
— Насчет коллеги… — сразу переменил свой насмешливый тон на тон явно вызывающий Голованов. — Ставлю в известность… Час назад… — он посмотрел на часы, — три часа назад я предложил ей выйти за меня замуж.
— Ну и как? — явно довольный неожиданным поворотом разговора, насмешливо поинтересовался Пустовойт.
— Сказала, что подумает.
— А ты еще был категорически против ее приезда, — глядя на замершего посередине заезжей Зарубина, довольно бестактно напомнил Пустовойт.
— И сейчас категорически против. За все буду отвечать я один.
— Что, надо за что-то отвечать? — не поворачиваясь к Голованову, спросил Зарубин.
— Всегда надо за что-то отвечать, когда приезжает начальство. Иначе приезжать ему никакого смысла.
— Она что, любит тебя? — по-прежнему не оборачиваясь, спросил Зарубин.
— Считаешь, что невозможно, исключено?
Зарубин наконец повернулся к нему:
— Я просто спросил: любит ли она тебя?
— А вы что, Анатолий Николаевич, верите в любовь? Может, сам кого-нибудь безумно любишь, в чем, извини, неплохо зная тебя, весьма и весьма сомневаюсь? А вы, Борис Юрьевич, любили когда-нибудь безумно и безоглядно? Тоже сомневаюсь. Это пацаны еще могут трепаться о высоких чувствах и воображать, что они единственные и неповторимые. Да и то вряд ли. Сейчас они не хуже нас во всем разбираются. Про любовь они говорят больше по привычке, а смысл вкладывают совсем другой. Сейчас не любят, сейчас занимаются любовью.
— Откуда тогда здесь эти цветы? — показал пальцем на букет посередине стола Пустовойт.
— Не вы разве? — искренне удивился Голованов и, демонстративно пожав плечами, потянулся было за бутылкой. Но в это время послышались голоса, шаги на крыльце, распахнулась дверь, и в заезжую ввалились все остальные ее обитатели и прибывшие гости. Первыми вошли Наташа и Веселов, следом босиком, в тулупе и трусах нарисовался Кодкин. За ним ворох его мокрой одежды занес Ефимов. Последним с большой охапкой дров вошел Старик, с грохотом свалил их у печки и, разглядев, что дрова почти догорели, стал подкидывать в топку полено за поленом, не обращая внимания на собравшихся в его заезжей знакомых и незнакомых людей.
Кодкин, все еще донельзя возбужденный последними событиями, сразу же стал объяснять их вновь прибывшему, как он сразу догадался, начальству.
— Много я всяких придурков видел, а вот лично его… — развернул он к свету пытавшегося раствориться в полумраке под лестницей Веселова. — Лично его только в цирке с верблюдами показывать. Так у того два горба на случай дальней дороги, а у тебя что? Тебе на меня сейчас молиться надо, что живым сюда доставил, а он, дуролом, дальше шагать направился. Это на ночь глядя… по реке… Погодка, как по заказу — хоть стой, хоть падай. Да еще в ботиночках, как на именины… Женщину расстроил до слез, товарища научного сотрудника силу применять заставил. А то, что я за тобой в таком виде босиком по льду бежал, это как? За косой вода сплошная поперла. Морду за это бьют, понял?
Веселову, вдруг оказавшемуся в центре внимания, было явно не по себе. Он оттолкнул руку вытащившего его на свет Кодкина и, вызывающе уставившись на подошедшего разглядеть его поближе Пустовойта, с раздражением попытался объяснить:
— В чем, собственно, дело? Мне надо дальше, я пошел. Мне что, разрешение у вас спрашивать?
— Дальше до Северного полюса кроме диких северных оленей никого. И те бредут, спотыкаясь, — не отставал разозлившийся Кодкин.
— Меня это вполне устраивает, — пробормотал Веселов.
— А мы за тебя, значит, отвечать должны? Так, что ли? — вес больше заводился Кодкин, пытаясь справиться с то и дело распахивающимся тулупом. — Я тебя еще раз спрашиваю, ты кто?
— Неудачник, — не сразу отыскал ответ Веселов и отвернулся от продолжавшего рассматривать его Пустовойта.
— Неудачник, это когда с парашютом прыгнул, а он не раскрылся, — не унимался Кодкин. — А ты вроде живой и пока еще здоровый.