– Ох, знаю! – Груня прижала ладонь к мокрой от дождя щеке и отвела глаза. – Ох, Люшка, страх-то…
– Что? – тревожно переспросила Люша. – Что?! Говори, Грунька!
– Это ж Ерофеев день был. Синеглазка просыпается, к людям выходит. А как это она просыпается-то, кто толком знает? Никто. Я думаю так: душа ее вселяется, куда ей сподручно покажется. У нее же самой помнишь что было? Парни погибли, потому что она любить до времени не могла. А потом смогла бы уже, наверное, да нежитью стала… Люшка, а Люшка?
Люша, не отвечая, села прямо в грязь, обхватив голову руками. Голубка наклонилась, ткнула ее жесткой мордой в плечо.
– Люшка! – жалобно позвала Груня. – Да ты же не виновата ничуть! И чего? Ну побудешь до весны Синеглазкой, а потом она опять заснет. Зато сейчас на паровозе покатаешься!
– Грунька, – вскакивая и заглядывая подруге прямо в лицо, горячо прошептала Люша, – а вдруг она в Москве не заснет, а? Чего тогда?
– Ну… Не знаю. А может, она, наоборот, из Москвы сразу сбежит. А может, это вообще все сказки! Да чего теперь про Синеглазку гадать! Тикать тебе надо, пока смерть до тебя не добралась!
– И точно! Мне ведь еще до Москвы доехать и там деда Корнея, про которого Липа говорила, искать…
По счастью, мистическое настроение минуло одновременно у обеих подруг. Это у них и прежде часто случалось – одна подстраивалась под другую.
Обнялись еще раз. Люша не любила прощаться – повернулась и пошла не оглядываясь. Груня же долго стояла на размокшей дороге, слизывала стекающие от края платка к губам капли и смотрела ей вслед. Когда тоненькая фигурка окончательно скрылась за пеленой дождя, Голубка, которую Груня держала в поводу, тоненько и печально заржала.
– Настя, мне страшно.
Александр заложил руки за голову и вытянулся на кровати. Тон его – ровный и почти равнодушный – не соответствовал смыслу слов. Но Настя давно, еще при старом барине, научилась разгадывать подобные загадки.
Она положила ладонь на грудь Александра, лаская, провела волной. Молодой человек закрыл глаза. Настя деловито опробовала на своей щеке тыльную сторону ладони, поморщилась: опять цыпки! Хоть и втирала усердно масло… Еще бы, если цельный день то пыль метешь, то подоконники с цветами моешь, то серебро драишь… Но все одно: барину с цыпками не понравится. Нежные они, баре-то…
– Да чего ж вам пугаться-то, барин, страшное давно минуло все, – успокаивающе сказала Настя, аккуратно целуя плечи юноши. – Мужики как шелковые стали, кулаки только на женках чешут, дом, считай, отстроили уже, и года ваши теперь в силу вошли, никто вам больше не указ, что захотите сами, то и сотворите…
– Все равно. Оно как будто в воздухе висит. Они все молчат, это верно, но смотрят… Эта глухонемая девица, всегда повязанная платком и с полуоткрытым по-дурацки ртом, – зачем ты ее в дом взяла? У нее глаза как буравчики. Мне кажется, она за мной следит… Ей ведь и не скажешь ничего…
– Да бросьте, Александр Михайлович, смешно даже, ей-богу! Что вам поломойка! Где вы и где она!.. А Груня, кстати, хоть и глухая как пень, но все понять может, если ей в лицо смотреть. Она по губам слова читает и сама говорит.
– При мне ни разу ни слова не сказала.
– Так стесняется она. У ней речь гнусавая, и все на один лад, как ветер в трубу дует. Несчастная она. Мало что такой родилась, так еще и мать ее сразу невзлюбила. Росла девчонка, как зверок в темнице, слова не слыша и ласки не зная. Их там, детей, как горошин в стручке. А теперь-то еще мать обезумела почти, а отец из города глаз не кажет – страх божий, а не жизнь. Груня же с детских лет и посейчас работница старательная, каких поискать. Трудится весь день, а каждую копейку или корочку хлебную в семью несет, братьям-сестрам голодным.
– Не разжалобишь, не старайся, – усмехнулся Александр. – Зверем диким она глядит, это ты верно подметила. Если и в семье так было, то я ее мать понять могу… Другого не понимаю. Откуда у нее взялась эта лошадь? И где она была полтора года?
– Да это просто, – в тон ухмыльнулась Настя. – Фролу в ночь пожара померещилось, что искра залетела и крыша на конюшне занялась, он и велел двери открыть и коней вывести. А Голубка от веку строптивая была. Кроме цыганки да после отродья ее, никто с ней сладить не мог. Вот она вырвалась да и убежала. В поля или еще куда. Бродила там, от людей хоронилась. А Груня ее и приманила – они же с Любой в детстве в усадьбе играли, ходили вместе везде – два сапога пара. Лошадь ее знала; как стало голодно, так и пошла. Грунина семья безлошадная, в усадьбе после всех смертей, да пожара, да солдат не до того было, Торбеевка от Синих Ключей далеко, вот они и воспользовались. Зимой хворост возили, весной надел вспахали… Удивительно только, как они такую злыдню запрячь сумели… Фрол-то, старый дурак, думал, что Голубка вместе с барышней в одну ночь погибла, рассказывал, слезу утирал, вот, дескать, какое у лошадей преданное сердце, а она в то время тихо в Торбеевке крестьянской лошадкой утруждалась… Держали ее, видать, где-то на старом выгоне или в зимовье, никто, кроме своих, и не прознал, а кто знал, Анисью многодетную жалели… Больше года прошло, как отец Даниил опекуну вашему рассказал. Тот рассердился очень, говорил: «Под суд за воровство пойдут!» Кто пойдет-то? Девчонка глухонемая? Или мать полутора десятка детей?.. Ну уж мы с Феклушей у него отмолили, Голубку Груня с Торбеевки в нашу конюшню свела, заодно младшего брата туда пристроила да и сама поломойкой осталась. Иначе им без лошади да перед вспашкой-севом просто лечь и помереть… А толку-то с того чуть – к Голубке в денник только тот брат и может зайти, а уж взнуздать ее и вовсе…
– Слушай, Настя, – Александр оживился, приподнялся на локте, – а что, если я эту злыдню Голубку без всяких условий Груниной семье отдам, а заодно и Агриппину с ней вместе спроважу, а? Хорошая мысль, по-моему! И доброе дело. Здесь лошадь даром корм ест, а там трудиться будет. И семье помощь. Так и сделаю! Завтра же!
– Воля ваша, барин, – сказала Настя и поджала губы.
Она сочувствовала Груне, которой придется вернуться в семью, под гнет к ненавидящей ее матери, но одновременно понимала, что Александр горд самостоятельно найденным решением и оспорить его не позволит никому. Что ж, девочка явится с существенным прибытком, мать не так пилить будет. А Насте своя рубашка ближе к телу. Барин-то вон как воодушевился. Тем пока и воспользуемся…
– После соития все животные бывают печальны, – процитировал спустя время Александр и, словно иллюстрируя сказанное, снова впал в меланхолию. – Если бы только в этой уродливой Груне все дело было… Много их. Степан опять же…
– А Степка-то вам чего? – длинно вздохнула Настя и, зевнув, деликатно прикрыла рот ладошкой.
Молодой барин, конечно, попригляднее будет, и телом жаден и свеж, но душа-то… Вялая у обоих, да старый-то все-таки потверже был…
– Вы ж его сразу с усадьбы в деревню отослали…
– Ну и что ж! Вся его семья – отец, сестра с мужем, оба брата, – все давно из Черемошни в город подались. Чего ж он-то остался? Чего ждет?
– Ох… Бабка у них старая в дому. Который год в лежку на печи лежит. Не помирает. Не везти же ее в город…
– Придумала! – Александр сильно сжал пальцами Настину грудь. – Сдали бы бабку в богадельню при монастыре – и все дела.
– Не по-христиански это, – наставительно сказала Настя, мягко высвобождаясь и борясь с наползающей дремой. – Мать у них рано померла, отец в артель ушел, чтоб детей прокормить, так как раз эта бабка их всех и вырастила – и сестру, и братьев. Нельзя им теперь бросить ее – Господь осудит.
– Да вот нашли кого с бабкой лежачей оставить – парня двадцатилетнего! – раздраженно воскликнул Александр. – Чего ему? И про осуждение Господа кто бы говорил! Ты, Настя, с Николаем Павловичем в постель ложилась, теперь со мной… это как же – по-христиански или не по-христиански выходит?
Хотел обидеть, да не получилось.
– Это по обычаю. – Настя закинула руки, со вкусом потянулась на кровати, из подмышек пахнуло теплом. – При чем тут Иисус-то? Издавна так повелось: барин выбирает самую красивую девку в усадьбе и с ней перину мнет. А у нас в Синих Ключах самая красивая как раз я и есть…
Александр крепился как мог, но, не выдержав, в конце концов рассмеялся и привлек Настю к себе. Странно, но ее наивное бахвальство всегда могло как-то успокоить и даже воодушевить его. Настя знала об этом и с простодушной самоуверенностью принимала как должное.
Глава 13,в которой Люша задумывается о будущем, посещает Аркадия, лечит Камишу и снова встречает друга своего детства. Александр, как никогда, близок к исполнению своих мечтаний
– Любочка, деточка, настало время поговорить серьезно.
Обычно Лев Петрович в домашней обстановке пребывал в домашнем же уютном наряде – эффектном темно-синем халате с золотой тесьмой, хорошо сочетающемся с большими мягкими остроносыми туфлями и с феской на лысеющей голове. Нынче он был одет в сюртук, что означало официальность случая.
Юрий Данилович, выпрямившись, сидел на стуле, и вид у него был недовольный. Люша бодро ощутила в себе почти погасшие среди венецианцев желания: стукнуть престарелого профессора по лбу неврологическим молоточком; показать дядюшке Лео язык… Усмехнувшись, подавила их в себе, сделала серьезное лицо, попутно отметила странное пошевеливание низко свисающей скатерти: может быть, под столом ходит одна из болонок, но не выглядывает ли оттуда длинный нос любопытной Луизы?
– Ты живешь с нами уже почти год, за это время сделала большие успехи, это все отмечают…
– Я вам уже надоела? – не удержалась Люша.
– Господи, Любочка, да как ты можешь так говорить! – Лео хрустнул длинными пальцами, скорчил обиженно-трагическую гримасу и отчего-то с упреком взглянул на друга.
Юрий Данилович послушно перехватил инициативу:
– Люба, из хитровской босячки ты за этот год превратилась во вполне воспитанную и весьма взрослую молодую барышню. Основная заслуга в этом, конечно, Лео и его семьи.