В церкви я запомнила, как у Александра в свете свечей масляно блестели волосы. Интересно, чем он их мажет? Лицо его казалось неживым и похожим на древнюю икону.
Когда священник спрашивал о добровольности вступления в брак и нет ли каких препятствий, я подумала, что каждый из собравшихся знает по крайней мере одну причину того, чтобы этому браку не бывать. Если они скажут, я соглашусь с ними, пожалуй. Но все, конечно, промолчали.
К алтарю меня вел Лев Петрович. Его пальцы дрожали, и я это чувствовала. Мне хотелось обнять его и ободрить. Камиша была совершенно неземная, в розовом платье, с веночком в волосах. Держалась строго, приветливо и ни разу не кашлянула. Твердо направляла Атю и Ботю, которые старались изо всех сил, но никак не могли разобраться с просторной фатой и все время в ней терялись.
Когда огромный дьяк вместе со священником трижды проревел чудесным басом: «Господи Боже наш, славою и честию венчай их!» – я почему-то взглянула на Максимилиана. Он держал свечу в дрожащей руке и смотрел прямо на меня. В его глазах падали снежинки.
Как ходили вокруг аналоя, не помню, хотя ведь наверняка ходили.
Вслед уезжающей от церкви карете молодых Глэдис Макдауэлл бросила огромный старый башмак. Так принято у нее на родине – на счастье. По-моему, очень символично.
Свадебного пира не помню совершенно. Знаю только, что у Ати и Боти опять открылся понос, а Максимилиан напился вдрызг вместе с дедом Корнеем. Потом последнему стало плохо с сердцем, и Арабажин, сам не слишком трезвый, делал ему массаж и искусственное дыхание едва ли не на праздничном столе.
Потом цыгане пели, крестьяне танцевали и водили хоровод. Кажется, был фейерверк – свадебный подарок Вани. Камиша играла на рояле. Степка в вышитой рубахе стоял под окном и слушал, заложив большие пальцы за красный шелковый пояс. Все веселились, как могли. Синяя Птица пыталась взлететь, хлопая крыльями. Где была я, не помню.
Точно знаю, что в конюшню меня не пустил Фрол, поставленный на страже Львом Петровичем по наводке отвратительно догадливой Груни.
Поздно вечером у всех заинтересованных во мне людей были такие облегченные, слегка расплывшиеся лица – кажется, обошлось! Если бы я умела рисовать, то рисовала бы их расплывшейся в воде акварелью. Состоялось! – было написано на их лицах – и, что удивительно, кончилось благополучно, слава тебе господи… Я не ускакала на лошади в свадебном платье, не рехнулась прямо в церкви, не устроила скандала за свадебным столом, не удрала после венчания в кибитке с цыганом или хитровским марушником… Обошлось!
Но я-то сама знала, что ничего не кончилось и самое главное мне еще предстоит.
Аркадий закончил накладывать повязку на предплечья Вани, обожженные во время запуска фейерверка, закрутил крышку на банке с мазью.
– Спасибочки вам! – поклонился Ваня. Он выглядел настоящим рабочим щеголем – сапоги гармошкой со скрипом, картуз с лаковым козырьком, пиджак «с искрой».
– Осторожнее надо, голубчик! – укорил Аркадий. – Вы ж не мальчишка…
– Зато красиво-то как! – простодушно улыбнулся Ваня, забирая пиджак, кланяясь еще раз и уходя. – И бабахает!
– Лука, полейте мне на руки, – попросил Аркадий.
Камарич поднял кувшин.
– К слову, давно хотел с вами поделиться и даже, может, совета попросить. С известных вам событий боюсь, когда, как выразился ваш пациент, «бабахает». Сразу вспоминается Пресня, пушки, расстрелы… Иногда до смешного – лихач кнутом щелкнет, а я подпрыгиваю. Даже при мысли о взрывах начинает как-то подташнивать и голова кружится. Для боевика, согласитесь, как-то несолидно. – Камарич смущенно улыбнулся. – Пришлось мне даже для восстановления внутренней гармонии перейти к менее радикальному крылу партии…
– Решительно одобряю, – качнул головой Аркадий. – Терроризм бездарно расточителен. Не видеть в этой жизни иного смысла, кроме немедленного убийства многих, – как глупо!
– Но это пройдет? Или, может, следует чем-нибудь полечиться?.. Кстати, о событиях на Пресне, благодаря которым мы с вами и познакомились. Давно хотел уточнить и поинтересоваться. Тут ведь получается, что не только вы спасли жизнь прелестной девушке, которая нынче замуж выходит, но и она – вам. Январев, мне помнится, был тогда настроен свирепо и совершенно самоубийственно. Но я так и не знаю – в чем же была причина?
– Я предал своих дружинников, – хмуро сказал Аркадий. – Из-за меня шесть человек погибло.
– Вот как? – неприятно удивился Камарич. – Но как же это вышло?
– Еще во время обороны университета поверил провокации агентов охранки. Это была задуманная полицейская операция – привести всех дружинников на Думскую площадь, а там – расстрелять из засады. Я повел три десятка…
– Аркадий, но ведь это не предательство, а ошибка! – воскликнул Камарич.
– Ошибки, которые приводят к гибели людей, квалифицируются внутренней совестью самого человека, – отчеканил Арабажин.
Лука склонил голову – не то в знак согласия, не то угнетенный какой-то своей собственной думой. Его обычно живое и веселое лицо потемнело.
– Попейте брому, – примирительно сказал Аркадий. – Если хотите, я выпишу вам рецепт.
– Извольте, благодарю, – без выражения откликнулся Лука.
Я поблагодарила Камишу, которую Степанида уже уложила в кровать, и даже посидела с ней несколько минут, снова перебирая самые волнительные, с Камишиной точки зрения, моменты свадьбы. Потом она прогнала меня, почти гневно сверкая глазами из пены кружев:
– Идите, идите же, Любочка! Ведь вас ждет ваш муж! Мио Дио! В каком нетерпении он, должно быть, томится и как проклинает каждый миг, который вы проводите не с ним, а у постели чахоточной подружки!
Да уж, томится и проклинает – это она, не зная, определила совершенно точно…
За столами, накрытыми для крестьян, Груня, должно быть, выпила водки. От нее неприятно разило сивухой, а глаза были мутные, как у снулой рыбины. Она крепко взяла меня за плечи и, глядя в лицо, раздельно произнесла:
– И вот, Люшка, объясни мне теперь: зачем же ты за убивца вышла?
– Прямо сейчас объяснить? – уточнила я. – И именно тебе?
– Прямо сейчас! – мотнула головой Груня. – Мне!
– А вот обойдешься! – сказала я и пнула Груню в живот коленом.
Она охнула и отшатнулась. Я побежала в темноту.
Нашу с Александром спальню, конечно, готовили венецианцы. Особенно мне понравились тяжеленные золотые кисти на витых шнурах по краям балдахина (ими, пожалуй, мог бы обороняться от врагов какой-нибудь древнерусский витязь) и расписанный пышными розами огромный ночной горшок (возможно, Гвиечелли решили, что склонность к поносу у Ати и Боти от меня – наследственная).
Я заглянула в горшок, в кувшин с морсом и под одеяло, на всякий случай потрясла утопающую в кружевах ночную рубашку – на Настином месте я не преминула бы поместить где-нибудь поблизости от нашего брачного ложа гадюку, десяток жаб или хотя бы ужей и жужелиц.
Но все было в порядке. Цветы, фрукты, вино, умывальник, кувшин с ароматной водой, атласные халаты… Короче, в спальне имелось все, что могло бы потребоваться во время первой брачной ночи, кроме одной существенной детали – молодого мужа. И эту проблему мне явно предстояло разрешить самостоятельно.
Быстро раздевшись и распустив прическу, я надела приготовленный мною заранее цыганский костюм – в нем я выступала в «Стрельне», – повесила в уши кольца серег, на шею – мониста, переобулась в мягкие туфельки. В таком наряде да еще в темноте невесту вряд ли кто узнает. Обыкновенная цыганочка. Перелезть через подоконник в парящий за окном черемуховый дурман было делом пары минут…
Цыганки крутились в танце, как огромные разноцветные волчки. Самые стойкие из веселящихся гостей согласно хлопали в такт и выкрикивали нечто нечленораздельное, полагая, видимо, что кричат по-цыгански. Пляшущее пламя костров, развевающиеся юбки, запах жареного мяса, рубиновое вино в бокалах, искры, улетающие к небесам вместе со все ускоряющимся ритмом скрипок…
– Яша, мне нужно отыскать моего мужа, – сказала я хореводу. – Он здесь был?
Яков внимательно взглянул на меня черными глазами, кивнул.
– Куда он ушел?
– Вон по той тропинке, направо. Кажется, там есть пруд.
– С ним кто-нибудь пошел?
– Нет, он был один.
– Спасибо, Яша.
– На здоровье. Глэдис говорит, что ты знаешь, что делаешь. Дай бог, чтобы это было так.
Я нашла его в беседке на островке. Лодки не было у причала, а в беседке горел крошечный огонек папиросы. Воды в пруду даже в самом мелком месте было еще много – мне по пояс, но такие вещи меня никогда не смущали. Даже где-то приятно – освежает после бега и жара цыганских костров.
Александр встал мне навстречу. Не думаю, что я казалась ему романтичной русалкой, выплывшей из пруда. Скорее, ведьмой или кикиморой, вылезшей из тины. Цыганские юбки прилипли к моим ногам и бедрам. Мокрые локоны падали на лицо, мешали видеть. На лавочке в беседке стояли бутылка вина и стакан. Я тут же налила себе и выпила. Поможет не простудиться.
– Что тебе еще от меня нужно? – тихо спросил он.
– Ребенка, конечно, – ответила я. – Того самого, который по завещанию унаследует Синие Ключи. Потом можешь быть совершенно от меня свободен.
– Видишь ли, ты мне противна, – спокойно объяснил Александр. – Ты сломала мне жизнь…
– А ты мне?.. – возмутилась я, но он продолжал, не дослушав:
– Но я понимаю все твои цели и даже готов пойти тебе навстречу. Ты немного цивилизовалась внешне, но по сути осталась прежней – жестокое, примитивное и неразборчивое животное. Рожай от кого хочешь – хоть от хитровского вора, хоть от своего дружка-крестьянина, хоть еще от кого. Я обещаю, что официально признаю ребенка, но не обещаю, что даже взгляну в его сторону. Думаю, тебя это вполне устроит. А хочешь – еще проще: я усыновлю твоих уже готовых дерьмецов. Думаю, что после этого никаких юридических сложностей с наследованием не возникнет, ведь они будут по закону считаться нашими детьми…