Через два дня Григорьев приехал в магазин до открытия. Он там застал Киру и группу рабочих, которые развешивали светильники. Кира, одетая по-рабочему, со своим вечным «конским хвостом», олицетворяла гнев.
– Вы что сделали?! Вам ясно сказали, лампы должны висеть вдоль полок. Лампы должны освещать товар, а не потолок.
– Так как, хозяйка, ниже опустить, что ли? – спросил одни из мужиков, судя по всему, главный.
– Во‐первых, ниже, во‐вторых, вдоль прилавков! Может, вам нарисовать?
– Ну, не надо. Сейчас переделаем!
– До вечера успеете?
– До обеда успеем. Только не ругайся!
– Да как на вас не ругаться, если такую лажу делаете! – сурово сказала Кира.
Директор Григорьев одобрительно посмотрел на Заболоцкую.
– Здорово командуешь!
– Ох, – только и вымолвила Кира и удивилась: – А что это вы так рано?
– За одеждой ехать собрался.
– Что, с утра?
– Ну да, к открытию. Самый раз. Все сделаем и день свободный!
– Попробуем, конечно, но что-то подсказывает мне, не так все просто.
– А куда поедем?
– Все большие магазины – наши.
– Так их же нет?!
– Есть, просто в них много разных магазинчиков. Вот нам туда и надо.
– Ладно, командуй.
– Сейчас персонал придет и уедем. Не оставлять же рабочих.
Григорьев поплелся к себе в кабинет. Ему хотелось остаться, поболтать с рабочими, расспросить их, откуда они, что умеют, сколько зарабатывают. Но остаться мешала Кира. Она стояла с суровым лицом и ждала, пока они начнут переделывать вчерашние ошибки. Григорьев чертыхнулся и занялся мелкими делами.
Кира появилась в его кабинете через минут сорок со словами:
– Олег Борисович, посмотрите, пожалуйста. По-моему, можно расставлять товар и начинать работать.
Григорьев, который разговаривал с мастером из автосервиса, махнул рукой – мол, иди сама распоряжайся.
Кира на секунду задумалась, потом сделала «сиротское» лицо и пошла в торговый зал. Там она подошла к «Бытовой химии» и сказала:
– Слушай, там Борисыч ругается, говорит, надо открываться полностью. Все готово, перетаскивайте товар по своим полкам.
Заболоцкая проговорила это почти шепотом, словно открывала тайну. Продавщица отдела бытовой химии смекнула, что можно заслужить похвалу и поощрение.
– Кирка, спасибо. Я сейчас всех опережу.
Вскоре все продавцы расставляли товар в соответствии с развешенными красочными табличками. Когда Григорьев вышел из кабинета, он увидел, что работа кипела, попутно касса бодро выбивала чеки, а Кира стояла в дверях и рассказывала входящим, что у них теперь в магазине нового. «Чертовка! И ведь с золотой медалью!» – подумал директор. Он проверил стопку денег во внутреннем кармане и громко сказал:
– Кира, нам пора. Очень много дел на сегодня намечено.
Они вышли из магазина, провожаемые любопытными и не очень доброжелательными взглядами.
– Зульфие, что ли, позвонить? – вслух спросила «Посуда».
Машина у Григорьева была модная – огромная, черная, с тонированными окнами и кенгурятником. Кира еле-еле взобралась на сиденье. Григорьев поддержал ее за руку.
– Села? Удобно?
– Очень. Спасибо, Олег Борисович, – Кире была приятна эта вежливость, – мне очень нравится ваша машина.
Заболоцкая решила быть очень вежливой и соблюдать субординацию. Она не боялась Григорьева, она опасалась Зульфии. Кира ни минуты не сомневалась, что та узнает про эту поездку по магазинам. «Мне нужны хорошие отношения с Григорьевым. Но если у него будет «рыло в пуху», то после скандала Зульфии он будет чувствовать себя виноватым и отдалится. А если она будет ревновать его к таким поездкам, а они будут подчеркнуто официальными, Зульфия вызовет у него раздражение. Поэтому я подчиненная и только», – решила про себя Кира.
– Олег Борисович, если вы не возражаете, давайте заедем в ГУМ. Там дорого, но достойно. Понимаете, вы же все-таки руководитель, бизнесмен.
– Да, какой там… – вдруг поскромничал Григорьев, – вот ты с золотой медалью, а я еле-еле восемь классов окончил, потом ПТУ, небольшие шалости…
– Ничего страшного, – твердо сказала Кира, вспомнив Мезенцеву, – вы даже не представляете, какие бывают ошибки. А человек остается прекрасным!
– Ты же меня не знаешь? – покосился на нее Григорьев.
– Я обобщаю. Я хочу подчеркнуть, что есть ошибки, которые человек сознает. И он за них уже заплатил.
Директор помолчал, а потом сказал:
– Хорошо ты рассуждаешь. По-человечески. А то, бывает, рубят сплеча.
«Зульфию имеет в виду! – подумала Кира. – Та резкая, как с цепи срывается».
– Меня так родители приучили. Они у меня понятливые. Вот я живу одна, в заброшенном доме.
– Знаю твои приключения. Тетки наши рассказывали.
– Ничего не утаишь, – улыбнулась Кира, – впрочем, нет секретов. Мне не хотелось уезжать из центра. А еще я хотела пожить одна. Если бы из этого дома выгнали бы, я бы сняла квартиру.
– Решительно. А зачем тебе это? С мамкой-папкой все равно лучше.
– Они же не вечные. И потом им тоже надо помогать. Пока молодая, надо вставать на ноги.
– Знаешь, выйдешь замуж, по-другому будешь смотреть на это. Дома понравится сидеть.
– Ерунда, ни одной женщине не нравится сидеть дома. Ей хочется работы, общения, друзей.
– И моей тоже?
– А чем она хуже остальных. Она – лучше.
Григорьев не смог скрыть улыбку:
– Красивая, да? Такая вся… Ух!
– Да, конечно, – вежливо согласилась Кира. А сама подумала, что Зульфия с ее сросшимися бровями, круглым лицом и прямыми тонкими волосами иногда похожа на китайского болванчика, к тому же с отвратительным характером.
– Ты тоже, кстати… – Директор решил приятное сказать: – Ты тоже. Но другая.
– Я? Я – как породистая лошадь. Не красивая, но статная. Наверное, это тоже неплохо.
– Ты – умная! Ты очень умная и работать можешь! Вот, поверь!
– Спасибо. Мне приятно, что вы так оценили меня, – совсем уж чинно сказала Кира.
«Черт, она как аршин проглотила. Была веселая, остроумная девка. А сейчас просто какая-то деревяшка», – с досадой подумал Григорьев. Ему сегодня хотелось чего-то легкого, веселого, беззаботного. «Э… да это потому, что я впервые за долгое время с девушкой в машине еду. Ни один, ни с Зулей, ни с друганами. С девушкой!!!» – вдруг осенило его и давно забытый кураж овладел им.
– Кира, ты прекрасная. Таких поискать. И внешность у тебя, и характер! А уж про золотую медаль промолчу. Ты – супер! – сказал он, сопровождая слова самой приятной из своих улыбок.
– Смотрите, Олег Борисович, захвалите!
– Так это дело поправимое, – хмыкнул Григорьев.
– Во‐о‐от! – вдруг повернулась к нему Кира. – Во‐от! А я так не хочу!
– Чего именно не хочешь? – удивился директор.
– Не хочу вот этого – захотел – дал, расхотел – забрал. Хочу справедливости.
– Так если ты с катушек от зазнайства слетишь, за что ж тебя хвалить?!
– Можно замечание сделать, но в черном теле держать нельзя.
Григорьев задумался.
– Как-то сложно для меня. У нас в семье воспитывали так – хорошо сделал – похвалили. Плохо поступил – по башке настучали.
– Я неправильно выразилась, я не хочу, чтобы мой мужчина меня воспитывал. В принципе, он не имеет на это права.
– Ага, будем считать, что я понял, – Григорьев покачал головой, – у вас вообще все сложно. Вот, Зульфия тоже… То орет на весь дом, то плачет.
– Может, беременная, – простодушно сказала Кира.
– Да, брось! – испугался директор. – Мы даже не думали об этом.
– Это вы не думали, – многозначительно заметила Кира, – а мнение Зули по этому вопросу вы знаете?
– Нет, – буркнул Григорьев.
– То-то же, – вздохнула Заболоцкая, – могу я вам посоветовать чаще со своей женщиной разговаривать. Извините меня, но я просто сужу по себе. Мне будет приятно, если мой мужчина будет со мной советоваться и интересоваться моими мыслями.
– Когда же твой мужчина будет деньги зарабатывать? Ведь вы как устроены?! Каждые пять минут у вас новое мнение, новая головная боль, беспокойство, каприз или тревога? Если я буду на все это реагировать, без штанов останусь!
– Ну, не надо понимать все буквально.
В это время они подъехали к ГУМу. Григорьев выскочил из машины первым, помог Кире. Заболоцкая, поймав на себе взгляды прохожих, приосанилась. Ей было приятно, что Олег Борисович проявлял галантность. Продавщицы в магазине смерили взглядами. Григорьев им понравился, а она – нет. Кира это поняла и пожалела, что не надела джинсы и блузку, подаренную Мезенцевой. «Надо посмотреть, что продается, что модно сейчас», – решила она. Впервые в жизни Заболоцкая захотела чего-то яркого и женственного.
– Так, что будем мерить, Кира? – спросил растерянно Олег Борисович.
– Девушки, нам надо одеться. Так, чтобы прилично и не очень ярко. Без малиновых пиджаков.
– А это как раз самое модное, – улыбнулась одна из продавщиц. Улыбка явно предназначалась Григорьеву и говорила примерно следующее: «Не слушайте ее, слушайте меня, я знаю!»
– Кира, что смотреть-то будем? – повернулся директор к Кире.
– Так, – Кира прошлась вдоль вешалок, – это у вас костюмы? А нам нужны из такой же ткани темно-синие, почти черные брюки.
– Можно поискать, – кивнула продавщица.
– Отлично!
Кира пошла дальше, после костюмов шли пиджаки. Она внимательно разглядывала подкладки, швы и ценники. Наконец она сняла с вешалки пиджак в мелкую черно-белую клеточку.
– Вот, нам такое. Только наш размер.
– Это что же, я буду носить брюки одни, а пиджак, Кира, другой?! У меня дед так ходил. По бедности. После войны вообще одежки не было!
– Все нормально, – сдержанно сказала Кира, – будет супер!
Когда в примерочной висели брюки, пиджак, рубашка, а Григорьев пошел переодеваться, Кира спросила у девушек:
– С обувью у вас что?
– У нас в отделе нет, но мы вам принесем из другого отдела. Черные, судя по всему?
– Да, спасибо вам большое.