Надо ли говорить, что этот хоть и «новый», но никем и никогда не станцованный танец, единственным, хотя и бесспорным достоинством которого было то, что он «не иностранец», вступив в неравный бой с вражескими рок-н-роллом, твистом и шейком, как-то незаметно, совершенно не героически и совершенно безвозвратно растворился без остатка в потоке неотвратимой истории.
Дядя Паша и традиционные ценности
В наши дни много и охотно – одни, радостно захлебываясь и выпучивая глаза, другие не без некоторой тоски в голосе – говорят о «правом повороте», наползающем на современное человечество вообще и на наше общество в частности. Много говорят и о «ценностях», не очень-то даже пытаясь их внятно сформулировать.
Вот и в среде тех, кого я привык числить «своими», время от времени слышны унылые голоса говорящих о крахе и поражении «наших ценностей».
Почему крах? Почему поражение? Крах и поражение наступят лишь тогда, когда мы сами откажемся от своей картины мира, от своих представлений о добре и зле, о красоте и уродстве, о вкусе и пошлости, от своих, объединяющих нас культурных и социальных конвенций.
А мы что, уже отказались? Надеюсь, что нет. Я, во всяком случае, не отказался. И пока не вижу оснований для этого отказа. Даже скорее наоборот.
Жизнь – такая, какая есть, – продолжается. И с ней надо внимательно и по возможности терпеливо разбираться именно с позиций своих ценностей. А как еще-то?
Ну, это более или менее понятно.
Не очень понятно как раз с так называемым правым поворотом, с консерватизмом.
Я с ранних пор часто слышал это слово и к нему вроде как привык. Читая, например, Диккенса, я знал, что консерватизм – это когда непременно чай в пять часов, когда дети не встают из-за стола раньше взрослых, когда в воскресенье – всей семьей в церковь и когда неприлично выйти из дому без цилиндра и перчаток.
В наши дни и в нашем пространстве, насколько можно понять, речь идет о каком-то другом консерватизме, который является лишь ласковым эвфемизмом менее нежного понятия «мракобесие».
И он пока не вполне затрагивает фактуру повседневной жизни. Нынешний наступающий и наступательный консерватизм пока что все-таки еще не с пулеметом, а скорее с лейкой и блокнотом, с телевизором, интернетом и прочими достижениями неконсервативного мира.
Этот консерватизм не вполне серьезный. То есть он, разумеется, серьезный, потому что весьма агрессивный. Но он несерьезный в прежнем смысле слова. Потому что он симулятивный, медийный, в известном смысле игровой, постмодернистский, гибридный, как и все остальное.
Давно уже рутинной банальностью стало то обстоятельство, что чем аморальнее государство, тем в большей степени оно озабочено проблемами морали. О морали неустанно говорят все – от президента до министра культуры, от депутата до водителя такси, от генерального прокурора до охранника автомойки, от патриарха до самого мелкого телевизионного брехуна. Говорят по-разному и на все лады, но объединяет их понимание морали как прежде всего объекта следственно-полицейских мероприятий.
И все, разумеется, говорят о «традиционных ценностях».
Слово «традиционный» тоже, прямо скажем, не новое. С самого детства я знаю о «великих революционных традициях», например. В годы учебы я много слышал о «диалектическом единстве традиции и новаторства в искусстве социалистического реализма». Как автор я сформировался именно во вполне сознательном и последовательном противостоянии «традиционному искусству», каковым считалось прежде всего позднее советское искусство, сейчас воспринимаемое нами как безнадежно отсталое и провинциальное.
Всякое новое искусство всегда работает с традицией, точнее, с различными традициями, включая традицию время от времени подвергать сомнению, а то и прямо нарушать сложившиеся к данному моменту традиции.
Традиции – вещь необходимая. Необходимая как надежный фон для нового. Как то, что время от времени необходимо расшатывать и нарушать.
А вот традиционализм, являющийся слегка смягченным синонимом фундаментализма, – явление вредное и опасное, всегда стремящееся к тотальности и униформированности, несущее в себе заряд невнятной, но явной агрессии, ищущей и, как правило, находящей выход.
Впрочем, и это давно понятно.
Понятно также, что «традиционные ценности», что бы ни означало это словосочетание, могут быть привлекательны для вовсе не политизированного обывателя как что-то уютное и привычное, как что-то вроде растоптанных тапок, продавленного дивана в кошачьей шерсти, растянутых на коленях треников, треснутой чашки, которую давно бы надо выбросить, да жалко, подаренной кем-то к какому-то юбилею лет тридцать тому назад грузинской чеканки, висящей в темной прихожей и из последних сил изображающей царицу Тамару.
И это даже по-своему трогательно, если только не превращается в род идеологии, навязываемой другим.
А вот что под «традиционными ценностями» понимают казенные идеологи, совсем непонятно. Прежде всего им самим.
Эти изнурительные в своем отчасти маниакальном постоянстве разговоры о каких-то традиционных ценностях, о которых неизвестно ровно ничего, кроме того, что они «традиционные», напоминают мне об очень давних разговорах с соседом дядей Пашей, бывшим когда-то неизвестно кем, а в те времена – устойчивым пенсионером.
Он был ворчлив. Особенно его удручала какая-то неисправимая неправильность современной молодежи.
«Раньше-то как было! – назидательно говорил он. – Вот как отцы-наши-деды-прадеды…»
В этом месте возникала малоинформативная пауза.
«А как отцы-прадеды, дядь Паш?» – спрашивали его, заранее, впрочем, более или менее зная ответ, поскольку не в первый же раз… То есть именно затем и спрашивали.
«Как, как! – раздраженно отвечал дядя Паша. – Сядь да покак! Много будете знать – скоро состаритесь».
И он сердито скрывался за дверью своей комнаты, откуда доносился запах валерьянки, слежавшихся старых газет и чего-то еще не вполне уловимого, но явно традиционного.
«А первому – не бывать», или Эпоха великих историко-географических открытий
В романе «Золотой теленок» есть эпизод, где один из персонажей, мелкий совслужащий по фамилии Берлага, спасаясь от неминуемой чистки, симулирует безумие и попадает, соответственно, в сумасшедший дом.
Среди прочих окруживших его пациентов обнаруживается там и старый учитель географии, «по учебнику которого юный Берлага знакомился с вулканами, мысами и перешейками. Географ сошел с ума совершенно неожиданно: однажды он взглянул на карту обоих полушарий и не нашел на ней Берингова пролива. Весь день старый учитель шарил по карте. Все было на месте: и Ньюфаундленд, и Суэцкий канал, и Мадагаскар, и Сандвичевы острова с главным городом Гонолулу, и даже вулкан Попокатепетль, а Берингов пролив отсутствовал. И тут же, у карты, старик тронулся. Это был добрый сумасшедший, не причинявший никому зла, но Берлага отчаянно струсил. Крик надрывал его душу.
– На волю! – кричал географ. – В пампасы! На волю!»
Об этом не в меру чувствительном географе я вспомнил сразу же, как только в очередной раз убедился в том, что эпоха великих географических открытий не только не ушла в далекое прошлое, как в этом пытаются нас уверить школьные учебники истории, но и продолжает поражать наше видавшее виды воображение впечатляющими сенсациями. В данном же случае можно говорить об открытии не только географическом, но и об историческом.
Не стану, как говорится, «разводить» тут саспенс на ровном месте. Скажу сразу.
Некий добрый человек прислал мне фотографию, снабженную подписью. О подписи – чуть позже, а на самой фотографии была изображена стена какого-то дома, а на стене этой славянской вязью было написано: «Здесь зарождалась Киевская Русь». И всего-то, казалось бы.
Но нет, это вовсе не то, о чем вы подумали. Это вовсе не бандеровские Золотые ворота в центре бандеровской столицы соседнего русофобского государства.
Нет, это совсем другое место. По крайней мере, именно об этом свидетельствует подпись под фотографией. Это, представьте себе, «Москва, ул. Маросейка, 9/2, стр. 6». Как говорится, sic!
Именно отсюда, чтобы вы знали, и пошла есть, пить, спать и совершать прочие естественные отправления Святая Русь. Именно здесь, если вы еще этого не поняли, настоящий Киев и есть, а вовсе он не где-то там. И хорошо еще, что все это случилось именно здесь, как-никак в историческом центре столицы всего человечества и порта пяти или скольких там морей, а не где-нибудь, скажем, в Ново-Косино или в Бирюлево Товарном.
Всегда ведь рефлекторно хочется обнаружить самые малозаметные следы логики даже там, где заранее известно, что она сроду не ночевала. Но непременно хочется – такова уж функция сопротивляющегося напору безумия человеческого разума.
Ну, давайте попробуем так, например.
Маросейка, говорите? Ладно. А как называлась когда-то в древности эта самая Маросейка? Правильно, она называлась Малоросейка. Почему? А потому, что там располагалось Украинское подворье, и потому, что в окрестностях этой улицы традиционно селились выходцы из Украины, в те годы называвшейся Малороссией. Это было давно, но ведь было же!
Достаточно ли такого рода вторичных исторических признаков, чтобы ими объяснить дерзкую гипотезу о зарождении Киевской Руси именно в этом как бы «украинском» месте? Согласитесь, что как-то не очень. Примерно с тем же успехом можно было бы таким сакральным местом «зарождения» назначить, например, Киевский вокзал. Почему нет?
Но, повторяю, логику искать хоть и хочется, но понятно, что дело это заведомо бесплодное. А потому придется отделаться от этого наваждения расхожей, но универсальной цитатой: «Дух веет где хочет». Пусть хоть она что-то нам объясняет. А если не объяснит, то хотя бы слегка облегчит душевную смуту.
Ну или, перефразируя слишком даже хорошо известную и до сих пор завораживающую многих конструкцию времен Василия III, можно сказать: «Москва – второй Киев, а первому не бывать». И так можно!