Но и эти треугольники, где спорят между собой ум, талант и поведенческие точность и адекватность, тоже остались там, где не существовало еще того исторического опыта, о котором я говорю.
В наши дни и в том обществе, где норма отрицается в принципе или подменяется какими-то нравственно-эстетическими мутантами вроде православного коммунизма, художник становится профессиональным носителем и, если угодно, утвердителем социальной нормы. То есть тех самых «обывательских добродетелей», которые столь яростно третировали (и правильно делали) несколько поколений их предшественников. Тех, разумеется, что «до Освенцима» и «до Гулага».
Искусство – по крайней мере, в моем понимании – это не корпус текстов, не книга, не журнал, не музей, не концертный и не театральный зал, не кинофестиваль и не критический разбор. Все это лишь его институализированные и не всегда самые надежные способы бытования.
Искусство, его вещество всегда там, где мы внезапно и иногда совсем неожиданно обнаруживаем признаки жизни в неживой материи, именно там, где мы ожидаем их меньше всего.
А уже потом, потом, – если повезет, конечно, – будут и книга, и журнал, и музей, и концертный зал, и театральная сцена, и все остальное.
Но в центре тяжести современного искусства – опять же, как я его понимаю, – не столько «художественные изделия» со всеми своими плюсами-минусами, сколько именно социально-культурное и коммуникативное поведение художника.
Поэтому, например, писателя, публично говорящего нечто одновременно глупое, плоское и подлое, но при этом пишущего еще и какие-то книжки, которые кому-то нравится читать, я никак не могу числить по ведомству искусства. И совершенно мне неинтересно отрывать одно от другого. Потому что одно от другого в данном случае отрывается только с мясом.
Существуют «объективисты», выбравшие позицию как бы «над схваткой», – притом что никакой схватки нет, а есть лишь фатально отличные друг от друга представления о социально-культурной гигиене, – повторяющие, что мало ли кто что говорит или делает, а зато какие книжки, какие зато сильные места вот в таком-то романе, а какие картинки, какие кинофильмы, спектакли. Мало ли кто там и что!
Этот «объективизм», несмотря на наглядную разницу масштабов, примерно того же глубинного происхождения, что и разной степени стыдливости и осторожности апология Сталина. Он тоже ведь был совсем не бездарен. Музыку любил. Стихи в юности писал. Ну да, кое в чем злодей, кто же спорит. Но ведь великая же цель была! И ведь цель была достигнута, согласитесь!
Была достигнута – тут я соглашусь. Если главной целью считать выведение усилиями лубянско-лысенковских селекционеров принципиально новой, воспроизводящейся уже в котором поколении породы сапиенсов, уверенных в том, что ради мгновений экстатического восторга при виде флага, развевающегося над родным сельсоветом, можно и даже нужно угробить кучу народу, то да, достигнута цель, кто спорит.
«Это все ерунда, – говорят эстеты-объективисты. – Главное, что останутся книги, фильмы, полотна, стихи и песни».
Я не знаю, что там и где останется, а что не останется. И, честно говоря, мне это совсем не интересно. Потому что я живу здесь и сейчас. И потому что, выражаясь словами Борхеса, «литературные вкусы бога никому не известны».
Разные внуки
В наши дни довольно часто говорится о том, что мы живем в эпоху неосталинизма. По крайней мере, этот самый неосталинизм заявляет о себе достаточно громко и уверенно. То возникнет там или сям портретик. То бюстик. То какая-нибудь топонимическая инициатива «на местах». То в каком-нибудь из изданий, проходящих по ведомству «патриотических», появятся какие-нибудь подернутые подвальной плесенью размышления «на тему».
Среди мыслителей-сталинофилов, кроме немолодых шаманов, которых иногда еще называют «писателями» и чьего художественного мастерства хватает ровно на то, чтобы по возможности красочно пересказывать собственные историософские галлюцинации или с разной степенью правдоподобия симулировать военно-патриотический транс, попадаются и совсем молодые люди, чьи не слишком искрящиеся «брызги шампанского» имеют оношение не столько к Сталину как к реальному историческому персонажу, сколько к хорошо заметному стремлению от души потроллить «либеральную общественность», недавно почти официально переименованную в «пятую колонну».
Дело, разумеется, ни в каком не в Сталине. Где они, где Сталин. Но выбран именно он.
На моей памяти «сталинизмов» было несколько.
О сталинизме при жизни Сталина говорить неинтересно. Это тавтология. Любая система взглядов, даже такая, – все же результат личного или группового выбора. Говорить о массовом сталинизме в годы жизни Сталина, особенно в поздние годы его жизни, как о свидетельстве всенародной любви и преданности вождю, как о его всенародной поддержке всерьез не имеет смысла. А если кто-то и продолжает в наши дни говорить об этом всерьез, то диагностику его умственного состояния и состояния его нравственного здоровья я бы предпочел доверить специалистам более узкого профиля. В общем, неинтересно.
О сталинизме можно говорить только о том, который был после Сталина. О Сталине после Сталина.
Мои школьные годы пришлись на так называемые годы «хрущевской оттепели», на годы официальной – бурной и в то же самое время весьма робкой – десталинизации.
В те годы советские люди, выросшие и воспитанные именно при Сталине, довольно легко и непринужденно эту десталинизацию приняли. Народ в массе своей был умственно дисциплинирован, поэтому любые партийные решения, даже самые для него неожиданные, принимал как должные. Потому что всегда и везде верить родной партии, даже если эта партия вдруг отреклась от самого товарища Сталина, учил сам товарищ Сталин. Когда-то это называлось диалектикой.
Сталинизм после Сталина, разумеется, существовал.
При всей официально принятой и поддержанной «прогрессивной», чаще всего молодежной, частью общества устремленности в будущее, недавнее прошлое для многих по-прежнему служило образцом порядка, стройности и ясности.
Табуировалось имя. Табуировалась иконография. Со всех площадей были убраны огромные памятники в сапогах и шинелях. Из всех кабинетов были убраны портреты. Названия городов и улиц были заменены на что-то более подходящее к текущему моменту.
А сталинизм тем не менее был. Он был в газетных статьях и речах, направленных против «абстрационистов». Он был слышен в барских покрикиваниях самого Хрущева на описанных в тоннах мемуаров его «дружеских встречах с интеллигенцией».
Тогда не говорили: «При Сталине бы таких, как ты…» Тогда говорили: «Раньше бы таких, как ты…»
Сталинизм существовал и неплохо обходился и без «Сталина».
После изгнания Хрущева и очередного «возвращения к ленинским нормам партийного руководства» возникли неясные, но упорные слухи о том, что теперь они попытаются в полном или хотя бы в частичном объеме реабилитировать Сталина и осуществить реставрацию сталинизма. Но не получилось. По крайней мере, в сколько-нибудь заметном масштабе.
Он лишь мелькнул в паре-тройке киноэпопей на военную тему, а в энциклопедиях и вузовских учебниках по истории КПСС стал вдруг «неоднозначной фигурой».
Но, в общем-то, нет, не получилось.
Во-первых, партийное начальство тех лет и само выросло и обзавелось разными чинами в поздние сталинские годы, поэтому к тому времени не успел еще выветриться и их собственный страх.
Во-вторых, слишком еще свежа была формула «культ личности и его преодоление» как одна из самых ходовых в пропагандистском обиходе недавнего времени.
Этот «культ» все же вошел в сознание масс. Но не как научно осмысленная категория, а как данность, внушенная традиционным, магическим, шаманским способом, то есть посредством многократного повторения.
Обобщенный и схематический образ сталиниста советских лет мне в общих чертах хорошо знаком. Это был неопрятный гибрид отставного вохровца с «Беломором» в зубах и малограмотной тетки из очереди в сберкассу. И паролем, и отзывом, и лозунгом, и символом веры для них было «Сталина на вас нет».
Как ни странно, низовой сталинизм после Сталина был одной из форм нонконформизма. В семидесятые годы этот причудливый нонконформизм был явлен небольшими усатыми портретиками на лобовых стеклах грузовиков. И это было своеобразным проявлением «народного» фрондерства. Это было тоже – как ни парадоксально – частью неофициальной субкультуры.
Нынешний сталинизм не имеет непреклонного выражения лица, не носит темно-зеленого френча и начальственных войлочных бурок. Он уже давно не курит папиросы «Казбек» и не просиживает ночи напролет в своем кабинете в сизом папиросном дыму. Он не попивает чай с лимоном из стакана в массивном и надежном, как советская власть, подстаканнике. Он не рубит плотный, пропахший потом воздух народного энтузиазма своей железной ладонью на собраниях партхозактива и на митингах рабочих коллективов.
Нынешний сталинизм, сталинизм того поколения, которое не жило не только в сталинские, но даже и в позднесоветские годы, не имеет, разумеется, никакого отношения к предшествующим типам сталинизма.
Он вполне комфортный, гламурный и, можно сказать, коммерчески перспективный. А потому и столь популярный в определенной среде.
Нынешний вальяжный сталинист – это, как ни парадоксально, непосредственный продукт той самой свободы тех самых девяностых годов, которую он так боится и так ненавидят.
Воспроизводимую в каждом поколении мантру «без Сталина мы не выиграли бы войну» мне приходилось слышать и в юные годы. Но тогда она звучала несколько приглушенно и не слишком уверенно, потому что было не только живо, но и социально активно поколение настоящих фронтовиков, многие из которых на собственном кровавом опыте знали, КАК Сталин выигрывал войну, особенно в ее первые пару лет. И не менее твердо знали они, без КОГО Сталин не выиграл бы эту войну.
Сейчас фактически никого не осталось. А потому – все позволено. Дорога любому, самому зловредному и саморазрушительному мифу открыта. Гуляй, ребята.