Думаю, потому, что, заинтересованно наблюдая за всем тем, что происходит в последнее время в медиапространстве и в социальных сетях, да и сам с разной степенью активности в этом участвуя, я все чаще испытываю мучительную потребность помолчать. Помолчать, чтобы не участвовать в бурном и неконтролируемом размножении зла. Помолчать, потому что бывают случаи, когда любой акт говорения лишь умножает зло. Бывают случаи – а их что-то становится все больше, – когда практически любое высказывание, независимо от мотиваций и намерений говорящего, не может не восприниматься как глупое, лицемерное, пошлое, а то и подлое.
Помолчать иногда получается, иногда нет. Но потребность ощущается властно и внятно.
И тем эта моя потребность отчетливее, чем все более заметна другая потребность – к счастью, не моя. Эта непременная потребность во что бы то ни стало высказаться по любому поводу или, пуще того, непременно громко, раздраженно и подчас многословно сообщить о том, что этот разговор тебе ничуть не интересен, напоминает о старом анекдоте про пожилого еврея, гуляющего с газетой в руках по бульвару. Он останавливается около двух азартно что-то обсуждающих мужчин. Долго стоит и внимательно слушает. Потом раздраженно машет рукой и говорит: «А! Не морочьте мне голову!» И гневно удаляется.
И чего-то подобного становится все больше. Празднословие, по определению безответственное, а потому и неизбежно несущее в себе заряд неконтролируемой агрессии, стало одной из примет нашего коммуникативного быта.
Молчание – чистый лист как короткое замыкание и как бесконечно удаляющийся в неясную перспективу итог любого последовательного и напряженного речевого опыта – беспокоит воображение уже бог знает которого поколения поэтов, художников, музыкантов, философов.
И многословная, подчас крикливая и взвинченная «игра в молчанку» длится ох как давно! От многолетних истошных призывов к тишине немудрено и оглохнуть.
Вот и я говорю о молчании словами – а как еще? Получается, что, говоря о молчании и о потребности в нем, я при этом и сам не очень-то молчу.
Противоречие? Разумеется, куда же без них, без противоречий.
И это противоречие замечено уже давно. И столь же давно существует ироническая рефлексия по поводу «стратегии молчания». Вот, например, что очень давно написал очень древний китаец Бо Цзюй-и:
«Кто говорит – ничего не знает, знающий – тот молчит».
Эти слова, известные людям, Лао принадлежат.
Но если так, и почтенный Лао – именно тот, кто знал, – как получилось, что он оставил книгу в пять тысяч слов?
И действительно: как получилось? Но ведь как хорошо, что так получилось.
Режим дна
Я часто, – возможно даже слишком часто и слишком упорно, – говорю о том, что подлинное содержание всякого текста, всякого жеста, всякого высказывания существенным образом зависит от контекста, вне учета, вне знания и понимания которого мы не в состоянии адекватно понять или оценить никакой текст, никакой жест, никакое высказывание.
А в числе прочих важных составляющих этого контекста, таких как место, время, внешние и внутренние мотивации всякого высказывания, немаловажную роль играет такой фактор, как его адресат. То есть, грубо говоря, тот или те, к кому мы непосредственно обращаемся.
Я когда-то понял и сформулировал для себя, что из всех типов художественных или литературных деятелей наименьшее мое доверие вызывают два, в каком-то смысле противоположные друг другу.
Первые – это те, кто утверждают, будто бы они, условно говоря, пишут (рисуют, лепят, сооружают, играют, поют, снимают) исключительно «для себя». Вторые – это те, которые – «для всех».
Поэтому, когда я наткнулся когда-то на интервью в те годы довольно молодого, но уже, судя по всему, весьма амбициозного кинорежиссера, на интервью, в котором он в числе прочего сообщил, что его фильмы – это «открытые письма человечеству», я сразу же понял, что к его творениям я постараюсь впредь слишком близко не подходить. Пусть эти письма читает осчастливленное им человечество, если ему, человечеству, больше нечем заняться. А я-то тут при чем!
Конверт, на котором не значится ничей адрес, лучше не вскрывать. Зачем? Во-первых, это не вполне прилично. Во-вторых, ты рискуешь либо ничего не понять, либо, что гораздо хуже, понять что-нибудь превратно. В-третьих, что еще хуже, принять на свой счет то, что к тебе совсем не имеет отношения, что обращено вовсе не к тебе.
Вот, допустим, такой пример.
Как-то раз один из широко известных телепропагандистов и профессиональных телепровокаторов, ничуть не пряча глаза во внутренний карман своего керенско-сталинского френча, вслух, громко и отчетливо, на всю страну заявил, что все те, кто пришли с цветами, свечками и детскими игрушками на Пушкинскую площадь, чтобы выразить скорбь и сочувствие семьям детей, сгоревших заживо в Кемеровском торговом центре (помните эту страшную историю?), все те, кто стояли вокруг памятника поэту, все те, кто плакали или просто молчали, что все они пришли туда не просто так (просто так ничего не бывает), а пришли они туда за деньги Ходорковского (sic!) и что это была, разумеется, хорошо спланированная политическая акция, имевшая целью… ну, в общем, понятно, что они там еще обычно говорят в подобных случаях.
Конечно, нормальному человеку, не вполне утерявшему хотя бы приблизительных нравственных и эстетических ориентиров, слушать такое невыносимо. «Я все понимаю и уже мало чему удивляюсь, – говорит растерянный нормальный человек, – но это уже, согласитесь, за гранью». А еще он, нормальный человек, разводя руками, говорит: «Ну как же так можно… Не приведя ни одного доказательства… Он что, сам видел, как кто-то кому-то что-то платит?.. Это же клевета… Это же подсудное дело… Как же можно такое количество совершенно разных людей сразу вот так вот взять да оскорбить… Ну, это же такая подлость даже на фоне уже привычной их подлости…» Ну и так далее.
«Дорогой мой нормальный человек, – говорю я ему, – вы, разумеется, нормальный, так же как, смею надеяться, и я. Но вы при этом, судя по всему, еще и наивный человек, если вы склонны задаваться подобными вопросами. С чего это вы вдруг решили, что эти люди обращаются к нормальным людям? В частности, к вам? Или, допустим, ко мне? Что они вообще обращаются к тем, увы, немногим, для кого важны какие-то доказательства? Зачем? Какие еще доказательства, какие еще причинно-следственные связи, какие еще самые общие представления о каких-то там приличиях, если существуют такие архиважные штуки, как интересы? Причем не какие-нибудь там вообще, а исключительно государственные или, пуще того, национальные!»
В одной из записных книжек Лидии Яковлевны Гинзбург можно прочитать:
«Что касается подлости, то для нее псевдонимом во все времена служили общественные (государственные) интересы, так приятно совпадающие с частными».
Ну как точнее обо всем этом скажешь!
А еще возмущенный нормальный человек в отчаянии вопрошает: «Какое-нибудь дно там есть вообще? Не может же быть, чтобы совсем не было дна!»
Это почему же не может? Вот, пожалуйста, любуйтесь!
Дна на сегодняшний день не предвидится, это правда. То есть, возможно, оно где-то и есть, но глубину наблюдаемого нами свободного падения определяет точно не телеведущий. И не его начальство. И не начальство его начальства. И даже не самое начальственное начальство.
В данном случае это самое дно может вдруг нащупать ногой, обутой в растоптанную домашнюю тапку, только лишь тот самый упомянутый мною адресат тех самых телевизионных посланий. Только он в какой-то момент, о сроках которого не знает никто, а меньше всего он сам, вдруг, движимый неведомой, но властной силой, встанет с дивана, выйдет во двор, подберет с земли первый попавшийся увесистый обломок кирпича, вернется домой, подойдет вплотную к телевизору и со всего маху запустит в экран, прямо в приятное гладкое лицо пламенного пропагандиста. И – скажу попутно – это будет еще очень хорошо, если «адресатом» кирпичного полета окажется всего лишь телевизор.
Вот это и будет означать, что дно все-таки где-то есть.
И когда это случится, никто не знает. И о том, что такого остросюжетного должно произойти, чтобы это случилось, тоже никто не знает, и лучше бы на эту тему даже и не фантазировать.
В одном из моих давних текстов есть такое место:
«Здесь у каждого свое дно и свой потолок. Границы падений и воспарений у каждого свои».
Этим можно было бы и закончить. Но напоследок я все же позволю себе – на правах автора – еще одну самоцитату, как бы возвращающую нас к тому, с чего мы, собственно, начали:
«Я думаю, – написал я однажды, а именно в середине восьмидесятых годов, – что содержание и оправдание каждого жеста прямо пропорциональны той степени, в какой осознаны вся мера ответственности за него и весь диапазон его последствий».
Я и теперь так думаю.
Время лицедеев
Не так давно в одном интернет-издании – очень, кстати, интересном и неглупом, настроенном на важные и благородные культурно-просветительские задачи, – я наткнулся на рубрику с названием, поначалу показавшимся мне настолько странным, что автоматически захотелось поворчать.
Рубрика называлась «Стихи на выходные». Дело даже не в том, какие конкретно стихи были опубликованы под этой рубрикой. Допустим, хорошие. Но не в этом дело. Дело в самом названии.
Поворчать я мог бы примерно так.
Почему это вдруг на выходные? Почему на выходные именно стихи, а не, например, лыжи? Почему на выходные не поход с сыном-внуком в зоопарк? Почему бы на выходные не смотаться за город, чтобы, допустим, проверить состояние собственной дачи на предмет сохранности крыши и забора? Много чего разного ассоциируется с выходными.
Стихи-то вдруг зачем?
Стихи – не для выходных, ворчал бы я, если бы решил поворчать. Стихи – для будней. Когда трудно. Когда не знаешь, как быть. Или вообще «быть или не быть».