Пустите детей приходить ко мне. Нет преступления сквернее, нет гаже crimen pessimum, и нет ему прощения. Сотворить такое с Джун, с ее душой! Сколько же их, поруганных детей! Сколько их было за всю подлую ирландскую историю, и ни один горн не возвестит об их спасении, никто не примет их в любящие объятия, не омоют их ран добрые руки. Священники! Вчерашние мальчишки, торгующие святостью и добродетелью. А сами святы и добродетельны, как… нет, ни с одним зверем, ни с одним существом на земле не сравнить их. Акула хищник, но эти хуже акул.
Том, сидя в кресле, весь кипел, как пастуший чугунок с фасолью. Он растревожил злые силы. Его словно издырявили таинственные мечи незримых врагов. Убив Мэтьюза, Джун не освободилась. Со стороны казалось, это свобода, новая жизнь. Начало. Детей она растила виртуозно. Жизнь прожила образцовую. Обыкновенная женщина, из тех, что украшают собою мир. Из жертвы она в свой черед стала убийцей. С полным на то правом, не веря ни в судей, ни в суды, ни в тюрьмы. Сама свершила правосудие, молниеносно, решительно. Глянула на поверженного Мэтьюза и зачитала ему приговор. Сгинь. Лети в пропасть и подыхай там. Приговор она вынесла окончательно и исполнила без пощады, без колебаний. Потому что была права перед Богом, хоть и не права перед людьми. Нет. Перед Уилсоном и О’Кейси – наверное, нет. Или права? Бедняга Уилсон – как он мучился, сидя в парке, с ума сходил от беспокойства за Тома! Да уж. Потревожить старика-полицейского на покое по указке подлеца. Берн прекрасно понимал силу своих угроз. Силу лжи. Знал, какие будут последствия. Как это может аукнуться. Ответить Уилсону и О’Кейси молчанием. Не дать делу хода. Crimen pessimum. Скандал в церкви. Маккуэйд ничего не сделал. Ничего. И комиссар бездействовал. Мальчики, чьи интимные места фотографировали. Скандал в полиции. Позор для Тома. Может статься, поволокут в суд, если генеральный прокурор сочтет улики существенными. А анализ крови? Это тоже улика? Показания негодяя, расследование, суд, приговор. Но разве Том боится? Ни капли. Он пытался помочь самому дорогому человеку, не себе самому, даже не детям, а девушке, которую встретил в кафе “Уимпи”, которая смеялась над песнями, что выбирал Билли Друри в музыкальном автомате и, смеясь и сияя, пробудила в нем бессмертную любовь.
Теперь он курил сосредоточенней и еще глубже утонул в кресле, затаился, как вор, как разбойник с большой дороги. Он пустил ветры и даже сейчас, несмотря на свою немую тревогу, с наслаждением втянул запах.
Он сидел погруженный в раздумья, под смутно знакомый звук. Скрип-скрип. Выйдя из полузабытья, он докурил остаток сигары, виртуозно потушил и, подойдя к окну, посмотрел в сад. Год шел своим чередом, а в саду мистер Томелти катил тачку – скрип-скрип, гав-гав-гав по-собачьи. Сваливал в неказистую кучу сухие стебли, срезанные, чтоб не забивали новую поросль. Свежие зеленые побеги, словно время начинается заново или никогда не кончалось. Вечный мистер Томелти. Не спеша, задумчиво Том отошел от окна, пересек свою тихую комнату, где витал теперь приятный сигарный дух, отворил скрипучую дверь – когда же он наконец ее починит? – и обогнул замок, чтобы перекинуться словечком с мистером Томелти. Он же его друг, как-никак, один из многих новых друзей. Роскошной машины нигде не было видно. Мистер Томелти нагрузил в тачку очередную порцию сорняков, воткнул в кучу длинные вилы.
– Здравствуйте, мистер Томелти!
– Мистер Кеттл!
– Не хотел вас беспокоить, но…
Ему казалось, мистер Томелти в прошлый раз меньше сутулился. Он будто постарел. Может быть, дело в одежде – в саду он работал в обносках, рвал сорняки в рванье, если можно так выразиться. Клетчатые штаны – заплата на заплате, словно разделенная на части Югославия. Ветхая шерстяная кофта сгодилась бы пауку вместо паутины. Резиновые сапоги точь-в-точь как у мистера Мак-Грегора. Угрюмое лицо в морщинах, в складках, точно карта автодорог, на которой кто-то успел посидеть. Не узнать элегантного джентльмена, который беседовал с Томом в Долки и подвозил его до дома.
– Что-то машины вашей не видно, – начал Том.
– Я от нее много лет как избавился, – ответил мистер Томелти.
Краем глаза Том уловил движение, поднял взгляд на крыло замка, где жили супруги Томелти, и увидел миссис Томелти у панорамного окна. Миссис Томелти, известный на всю страну специалист по чайным розам, улыбалась ему с высоты. Том хотел ей помахать, но почему-то не стал.
– Хотел вас вот о чем спросить – миссис Томелти кое-что сказала…
– Миссис Томелти? Маргарет?
– Да.
– Когда сказала? Что сказала и когда?
Мистер Томелти выглядел теперь не только на двадцать лет старше, но и намного измученней.
– На днях, – ответил Том.
– Мистер Кеттл, жена моя умерла в восемьдесят восьмом.
– Не может быть, мистер Томелти!
– Именно так. К нам вломились грабители, и один ударил ее по голове. Бедняжка скончалась в больнице.
– Мне так жаль, мистер Томелти.
– Потому-то я и сбыл с рук машину. Она ее так любила! Я не мог себя заставить сесть за руль – привык, что она сидит в соседнем кресле, улыбается. Больше я ее никогда не увижу. Разве что все рассказы о рае окажутся правдой…
Мистер Томелти уже не хмурился презрительно. Он казался смягченным, растроганным – быть может, воспоминание о жене так на него подействовало.
– Не стану больше вас беспокоить, мистер Томелти, – сказал Том, не зная, как загладить неловкость.
Конечно же, он хотел спросить про девочку, ведь миссис Томелти о ней говорила как о живой. Что ж, теперь все ясно. Когда он вновь поднял взгляд на панорамное окно, то никого не увидел. Не увидел, но чуть раньше там кто-то был. Том ни минуты не сомневался, мог бы подтвердить под присягой. Голова шла кругом от всех этих открытий.
– Хорошо, – отозвался мистер Томелти. Том уже собрался было идти. Вернуться к себе в квартиру, остаться наедине со своими безумными мыслями. – Вы сказали “на днях”, мистер Кеттл. Что вы имели в виду?
– Видите ли, мистер Томелти, у меня, кажется, что-то с головой. Забыл, о чем думал. Простите меня, умоляю. У меня… у меня мысли иногда путаются.
Мистер Томелти чуть попятился, словно боясь заразиться старческим слабоумием, он ведь немногим старше Тома.
– Понял, – отозвался он. – В квартире все в порядке?
– Отлично, отлично, – заверил Том.
– Вот и славно, вот и славно.
Вот вам и сигара – закурил, называется. Том вернулся к себе, трепеща, как нарцисс на ветру, и опустился в кресло как можно медленнее, со всей осторожностью. Уж не выела ли сигара ему мозги? Да ну, вряд ли. Он осознал с новой силой, что он один, совсем один. За окном снова скрипела тачка. Скрип-скрип, гав-гав. Прах к праху, сухие цветы в компост, а заодно стоит похоронить там и правду, никому от нее пользы нет.
Грянул звонок в дверь, словно ружейный залп. У Тома чуть душа с телом не рассталась. Бедная миссис Томелти. Умерла в восемьдесят восьмом. После нападения. Но…
На пороге стояла мисс Макналти, вся дрожа. От гнева? Нет. Видимо, от страха. Смятение придавало ей странную кротость, почти приниженность. Застыв чуть ли не в поклоне, она протянула Тому конверт. Тонкий, с адресом замка, выведенным толстыми черными буквами.
– Кто? – спросил Том.
– Он.
– Можно прочесть?
– Прошу вас, прочтите.
В конверт был вложен один-единственный листок с лондонским адресом отправителя, а ниже – многоточие, вот и все.
– Как это понять?
– Он знает, где мы, и едет сюда, чтобы с нами расправиться.
Том подумал, не слишком ли много смысла вкладывает она в три точки, но счел, что она, видимо, права. Кто станет посылать жене многоточие? Главное здесь конверт с адресом.
– Откуда он узнал ваш адрес, позвольте спросить?
– Позвонил папе на работу.
– И ваш отец ему сказал?
– Я папе никогда не рассказывала, почему сбежала. Точнее, рассказала не все. Не спрашивайте меня почему.
– И что же вы думаете?
– Думаю, что он опасный человек и скоро приедет и сотворит с нами что-то ужасное.
– А в полицию в Долки вы обращались?
– Все как вы говорили, ничем они помочь не могут. Пока он ничего не сделал, у них руки связаны. Запрет на приближение не дают, потому что он за пределами здешней юрисдикции.
– Лучше бы он вам угрожал в письме. А тут многоточие.
И Том покачал головой в отчаянии, как полицейский, когда речь о неисправимых преступниках.
– Как он выглядит? – спросил Том.
– Мой ровесник, худощавый, с рыжей бородой. У него круглые очки, как у Джона Леннона.
– Кто в наше время носит бороду?
– Он.
– Если вы что-то услышите, – сказал Том, – или увидите, даже если почуете недоброе, зайдите ко мне или позвоните. Давайте я напишу номер.
И он зашел в комнату, записал на клочке бумаги свой номер телефона и отдал ей. Вдруг появился откуда-то ее сынишка, поднял взгляд на Тома. Не просто появился, а материализовался, телепортировался, как герои “Звездного пути”. Был он стриженный под ежик, смуглый, как итальянец. Очень серьезный. Мальчик уставился в объектив фотоаппарата, висевшего у него на шее, затаил на миг дыхание и сделал снимок. Сдвинув брови, сосредоточившись. Щелк – и готово, как криминалист снимает место преступления.
– Получил-таки свой фотоаппарат? – спросил Том.
Мальчик не понял вопроса и ничего не сказал. Он перематывал невидимую пленку, готовясь сделать новый кадр. Том почти беззвучно хохотнул.
– Молодчина, – сказал он.
Глава 15
В дальнейших событиях этих недель, безусловно, сыграла роль погода. По календарю наступило лето, и жители Долки в очередной раз заставили себя в это поверить, а погода, по обыкновению, потешалась над их верой. Птицы потянулись из теплых краев по таинственным причинам, им одним ведомым. Ласточки городские и деревенские носились, как стрелы, в бездонном небе над плодами трудов мистера Томелти. Дрожа от холода, спешили мимо замка девушки в модных блузках. В плащах уже не ходил никто, даже старики, а когда вдоль Кольемор-роуд задувал ветер, срывая до времени молодую листву, резвясь на обломках надежд и обманутой веры, люди молились, чтобы завтра погода наладилась. Таковы ирландцы, бедные странники, застрявшие на краю Европы. Давным-давно на очередном повороте истории свернули не туда – и ни назад, ни вперед.