— Голос неплохой, — протянул один из членов «приёмной комиссии», собранной из редакторов. — А образование-то у вас какое? ГИТИС?
Все Лёнины документы, включая диплом, были у них на столе. Лёня кивнул.
— Да, ГИТИС, музкомедия.
— Даже не знаю. Понимаете, молодой человек, нам нужна классика. Романсы Чайковского, Вольфа, Рахманинова. Не оперетки какие-нибудь, серьёзная музыка.
— Могу и Чайковского, — обидевшись за «оперетки», заявил Лёня и с ходу спел «Благословляю вас, леса».
Члены комиссии заулыбались.
— Вот это совсем другое дело. Вы нам подходите. Идите в отдел кадров и оформляйтесь. Первый эфир завтра, в восемь утра.
Так началась Лёнина карьера на Гостелерадио. Он даже не сразу осознал, на что подписался, слова «первый эфир» кружили голову. Завтра он будет петь, и его услышит вся страна! Ну, ладно, не вся страна, а только те, кто с утра включает радиоприёмник. Но всё же, всё же!
— Оксанка, завтра в восемь слушай меня по радио! — радостно заявил он с порога, заходя домой. — Буду петь «Сон» на музыку Грига! Шикарная вещь!
— Ты с ума сошёл? — Оксана сама вернулась с репетиции у Катаринского за пять минут до него и теперь стояла на заваленной грязной посудой кухне, раздумывая, что по-быстренькому приготовить на ужин. — В восемь утра я буду трястись в автобусе до метро, чтобы не опоздать к девяти в ансамбль. А ты как собрался к восьми попасть в Дом радиовещания? Тебе же придётся встать в пять утра! А распеваться когда?
Лёнька поумерил восторги. Она ведь права, в пять-шесть утра распеваться бесполезно, голос ещё спит. Да и вряд ли он проснётся к восьми.
— И вообще, кому в восемь утра нужны романсы Грига по радио? — продолжила Оксана. — Что за глупость?
Поужинав яичницей с колбасой прямо со сковородки, Лёня сел за инструмент разучивать романс и, хотя всегда легко входил в материал, провозился весь вечер. Ему хотелось завтра оказаться на высоте, — всё-таки его дебют в профессиональном качестве. Когда легли спать и Оксана прижалась к нему в поисках ласки, Лёня вдруг впервые за всё время их семейной жизни, отодвинулся на другой край кровати.
— Ты что? Перед важным выступлением нельзя, — серьёзно заявил он. — Тембра завтра не будет.
— Да у тебя и так его не будет, — фыркнула Оксана. — В такую-то рань! И когда тебе пение мешало?
Откровенно говоря, никогда. Но сейчас он был слишком взволнован предстоящим эфиром и просто не мог думать ни о чём другом. Разочарованная Оксана повернулась на другой бок и вскоре заснула, а Лёня ещё долго ворочался, ходил на кухню пить, прокручивал в голове завтрашнее выступление. В итоге поспал всего пару часов и в пять утра по истошному звонку будильника поднялся абсолютно разбитым. Голос, конечно, не звучал, и он минут сорок насиловал себя в ванной комнате, распеваясь, заставляя его проснуться. Естественно, разбудил Оксанку, но она безропотно пошла на кухню и даже приготовила ему бутерброды, которыми Лёня давился — есть в такую рань тоже не хотелось. Потом была долгая, изнурительная дорога в центр Москвы на улицу Качалова в Дом радиовещания, и он уже даже не волновался — в битком набитом автобусе и душном вагоне метро думал только о том, чтобы побыстрее добраться. И вот он наконец в студии, мокрый, взмыленный, как будто не принимал с утра душ, не выспавшийся, не испытывающий никаких романтических чувств, о которых ему предстояло петь.
— У микрофона солист Гостелерадио Леонид Волк, — торжественно объявила дикторша. — Романс Эдварда Грига «Сон».
Перед Лёней зажглась красная лампочка, сигнализируя, что микрофон подключён, и сейчас его голос транслируется на все радиоточки Союза. И он запел, честно стараясь сосредоточиться на страданиях героя романса, вытягивая все ноты «по школе», уверенно опирая голос на диафрагму. Вроде бы получалось неплохо. Но вот романс отзвучал, Лёня отошёл от микрофона.
— Спасибо, — сухо поблагодарил его редактор. — Следующий эфир послезавтра, в девять. Возьмите клавир.
И всё! Никаких аплодисментов, да и откуда бы им тут взяться, никаких восторгов, никакой обратной реакции. И до послезавтра он совершенно свободен и может ехать обратно домой. Ещё два часа трястись в общественном транспорте. Итого четыре часа дороги ради вот этих трёх минут эфира? Лёня был озадачен и расстроен. А потом ещё и выяснилось, что никто из близких не слышал его выступления: Оксана в это время ехала на работу, Борька уже возился с больными и даже бабушка пропустила трансляцию, просто забыла, закрутилась в утренних делах.
Но за первым выступлением последовало второе, третье, и Лёнька начал втягиваться. Он постепенно привыкал к утреннему пению и к ранним подъёмам, приноровился брать в метро книжку и даже в автобусе умудрялся читать, чтобы скоротать время. Привык он и выступать без обратной реакции, без восторгов и аплодисментов публики, каждый раз исполняя новые вещи, которые разучивал с вечера. Вскоре его перевели из стажёров в официальные солисты, нагрузка резко увеличилась, теперь на радио приходилось ездить по пять раз в неделю и в основном по утрам. Лёня недоумевал, почему обязательно нужно выходить в живой эфир? Почему нельзя записать на плёнку его пение и крутить, сколько влезет? Но нет, солист обязан был петь именно вживую. Допускалось записать в архив Гостелерадио песню в счёт имеющейся нагрузки, но песня должна была быть обязательно новой. Несколько раз в коридорах Дома радио Лёню останавливали какие-то непонятные субъекты, представлявшиеся авторами и предлагавшие ему свои песни. По неопытности Лёня радовался, охотно соглашался, и дело было не только в зачёте нагрузки — хорошую песню редактора пустят в эфир, а если она понравится слушателям, тебя пригласят в «Песню года», в какой-нибудь «Голубой огонёк», отправят на фестиваль… Но каждая запись песни заканчивалась разочарованием: хватало одного взгляда на партитуру и текст, чтобы понять: ему несут то, от чего уже отказались популярные певцы. Либо музыка из серии «два аккорда», либо текст — идеологически правильный бред про нашу любимую партию. Лёня, конечно, это записывал, чтобы не обижать автора и скостить себе нагрузку по живым эфирам, но понимал, что никакого проку от записи не будет.
— Нужно пробиваться, — твердила ему Оксана. — Подходи сам к авторам, проси песню! Иди к Кострову, иди к Фридману! Ты ждёшь, пока они тебя сами заметят и на блюдечке принесут тебе шлягер? Да у них куча своих исполнителей, и ты должен доказать, что ты лучше! Будь настырнее!
Но Лёня не умел быть настырным и пробивным, пробивным всегда был Борька, и его уверенности хватало на двоих. Но чем мог помочь Боря сейчас, в далёкой от него сфере искусства?
У Оксаны же карьера стремительно шла на взлёт. Они с Геной танцевали три номера в программе Катаринского, пользовались большим успехом и вскоре уехали с ансамблем на трёхнедельные гастроли по Украине. Лёнька остался один. Хотел было перебраться к Борьке или дёрнуть его к себе, но тут выяснилось, что у Бори роман с Полиной вошёл в финальную стадию, они начали жить вместе у неё (Поля была москвичкой да ещё и с отдельной жилплощадью, Борька, как всегда, устроился лучше всех), дело шло к свадьбе, и им, конечно, было не до Лёни. Так что пришлось ему в одиночку справляться с домашним хозяйством, готовить себе еду и стирать рубашки. Однажды вечером Боря с Полиной всё-таки нагрянули к нему, весёлые, взбудораженные, с бутылкой вина.
— Мечи стаканы на стол, — вопил Борька. — Мы подали заявление в ЗАГС!
— А у меня жрать нечего, — расстроился Лёня, но на стол тут же выставил хрустальные фужеры, подарок на их с Оксаной свадьбу со стороны невесты. Впрочем, других в доме и не было. — Картошку могу пожарить.
— Эх ты, артист, — вздохнул Борька и достал из портфеля батон докторской колбасы, обёрнутый в бумагу. — Хлеб-то хоть есть?
Лёнька побежал в магазин за хлебом, и они гуляли до утра — вино уступили Полине, а сами налегали на дагестанский коньяк, тоже притащенный хозяйственным Борькой. Кто из них нечаянно смахнул локтем фужер, Поля или Борис, Лёнька потом и не помнил. Подумаешь, ерунда какая, смёл осколки в совок и достал новый бокал из серванта. Он и предположить не мог, что разбитый фужер приведёт к разбитой семейной жизни.
Оксана вернулась домой спустя три дня после тех посиделок. И, когда жена только переступила порог, Лёня почувствовал неладное. Оксана была на взводе, она сдержанно его обняла при встрече, вошла в комнату и пристально огляделась по сторонам.
— Ты чего такая? — осторожно спросил он, затаскивая из прихожей её тяжёлый чемодан.
— Ничего. Бардак у тебя!
— Не бардак, а творческий беспорядок, — попытался отшутиться Лёня. — Каюсь, надо было прибраться к твоему приезду, но я совсем замотался. Знаешь, я, кажется, всё-таки записал приличную песню! Послушаешь?
Оксана поморщилась.
— Давай позже. Меня тошнит уже от песен и плясок. Ты себе не представляешь, что такое чёс! Каждый день новый город, да если бы город! Хутора какие-то, деревни с деревянными домами культуры. Ночью переезд, а днём по три концерта. Одно и то же, одно и то же! Зато денег заработала кучу!
Лёня сочувственно вздохнул. Он не очень себе представлял чёс, но хотел бы представить. И был бы рад поездить по стране, заработать денег. Да даже не в деньгах дело! Он мечтал выступать перед живыми слушателями, видеть их лица, их реакцию на своё пение. Но ему оставалось только завидовать супруге.
— Что ты молчишь? — вдруг накинулась на него Оксанка. — Сказать нечего? Ты-то хоть что-нибудь заработал, пока меня не было?
— Ну, мне аванс дали, — растерялся Лёня.
— Аванс! Да засунь ты себе свои шестьдесят рублей, знаешь, куда? Нормальные люди на гастролях тысячи зарабатывают! Чтобы их жёны могли дома сидеть и детей рожать!
Началось! С регулярностью раз в месяц Оксана возвращалась к теме детей, настаивая, что Лёня должен больше зарабатывать, чтобы она могла уйти в декрет. Лёня уговаривал её ещё немного подождать, она вроде бы соглашалась, но при случае обязательно попрекала его до сих пор не случившимся материнством.