Гребер вытащил из кармана начатую пачку сигарет и протянул Фрезенбургу. Тот отказался.
— Кури сам. Или оставь про запас. У меня хватит.
Гребер покачал головой:
— Возьми...
Фрезенбург чуть улыбнулся и взял сигарету.
— Когда едешь?
— Не знаю. Приказ об отпуске еще не подписан. — Гребер затянулся и выдохнул дым. — Хорошо, когда есть сигареты. Иногда это даже лучше, чем друзья. Сигареты не сбивают с толку. Они молчаливые друзья. — Не знаю, — повторил он. — С некоторых пор я ничего не знаю. Прежде все было ясно, а теперь все смешалось. Хорошо бы заснуть и проснуться в совсем другие времена. Но это даром не дается. Чертовски поздно я начал думать. Хорошего в этом мало.
Фрезенбург тыльной стороной ладони потер свой шрам.
— Ничего, не огорчайся. За последние десять лет нам этой пропагандой так прожужжали уши, что трудно было расслышать что-нибудь другое. А особенно то, что не орет на площадях: голос сомнения и голос совести. Ты знал Польмана?
— Он был нашим учителем истории и закона божьего.
— Когда будешь дома, зайди к нему. Может, он еще жив. Передай привет от меня.
— С чего бы это ему не быть живым? Он ведь не на фронте.
— Нет.
— Тогда он наверное жив. Ему лет шестьдесят пять, не больше.
— Передай ему от меня привет.
— Ладно.
— Ну, мне пора. Будь здоров. Увидеться, пожалуй, больше не придется.
— Нет, только после того, как я вернусь. Но это же недолго. Всего три недели.
— Да, в самом деле. Ну, будь здоров.
— Будь здоров.
Фрезенбург, топая по снегу, пошел в свою роту, стоявшую по соседству в разрушенном селе. Гребер смотрел ему вслед, пока тот не исчез в сумерках. Потом побрел обратно. Возле церкви он увидел темный силуэт собаки; завешенная плащ-палаткой дверь открылась, пропустив полоску света. Скудный свет показался ему теплым, можно было даже вообразить, что ты на родине, если не знать, для чего его зажгли. Гребер подошел к псу. Тот отскочил, и Гребер увидел, что искалеченные статуи Марии и Христа стоят в снегу. Рядом валялся сломанный велосипед. Их вынесли из церкви, где дорог был каждый уголок.
Он пошел дальше, к подвалу, в котором разместился его взвод. Над развалинами желтел слабый отблеск вечерней зари. Неподалеку от церкви лежали мертвецы. В талом снегу нашли еще трех, давнишних, убитых в октябре. Они размякли и уже почти смешались с землей. Рядом с ними лежали те, что умерли только сегодня после полудня, в церкви. Эти были бледные, враждебные, чужие, они еще не покорились.
4
Они проснулись. Подвал вздрагивал. В ушах стоял звон. Отовсюду валился мусор. За селом неистовствовали зенитки.
— Вылезай скорее! — крикнул кто-то из недавно прибывшего пополнения.
— Тише! Не зажигать огня!
— Вылазь из крысоловки!
— Болван! А куда? Тише! Какого дьявола! Новобранцы вы, что ли?
Глухим ударом снова тряхнуло подвал. Что-то обвалилось во мраке. С грохотом и звоном посыпались кирпичи, мусор, доски. Через пробоину в потолке видны были вспышки тусклых молний.
— Тут людей засыпало!
— Тише! Только часть стены обвалилась!
— Вылезай, пока не придушило!
На бледном фоне входа замелькали фигуры.
— Идиоты! — ругался кто-то. — Сидите уж! Тут хоть осколков нет!
Но многие и не думали об осколках. Они не надеялись на этот необорудованный подвал и были правы; впрочем, так же, как и те, кто решил остаться в нем. Все — дело случая; могло засыпать, могло и убить осколком.
Люди ждали, притаив дыхание; под ложечкой сосало: они ждали следующего попадания. Вот сейчас... Но его не было. Вместо этого они услышали несколько взрывов уже гораздо более отдаленных, быстро следовавших один за другим.
— Черт! — бранился кто-то. — Где же наши истребители?
— Над Англией.
— Молчать! — крикнул Мюкке.
— Над Сталинградом! — сказал Иммерман.
— Молчать!
В перерывах между лаем зениток вдруг донесся шум моторов.
— Вот они! — воскликнул Штейнбреннер. — Вот наши!
Все прислушались. Сквозь вой и рев просочилась трескотня пулеметов. Затем, один за другим, раздались три взрыва. Совсем близко, за селом. Тусклый свет промчался через подвал, и в тот же миг в него ринулось что-то яростно-белое, красное, зеленое. Земля приподнялась и треснула в вихре грома, молний и мрака. Сквозь затихающие раскаты взрывов донеслись крики людей; в подвале со скрежетом обваливались стены. Гребер стал ощупью пробираться под осыпавшейся дождем штукатуркой. Церковь! — подумал он и вдруг ощутил себя таким опустошенным, словно от него осталась только кожа, а все другое выдавила воздушная волна. Выход из подвала уцелел; его серое пятно проступило сквозь темноту, как только ослепленные глаза опять начали видеть. Гребер пошевелил руками и ногами. Целы.
— Черт! — буркнул рядом с ним Зауэр. — Вот это близко. По-моему, весь подвал разнесло.
Они переползли к другой стене. Грохот возобновился. Сквозь него по временам доносилась команда Мюкке. Осколок кирпича угодил ему в лоб. По лицу текла кровь, казавшаяся черной в неверных вспышках света.
— А ну-ка! Беритесь все! Откапывать! Кого нет?
Никто не ответил. Вопрос был слишком дурацкий. Гребер и Зауэр расчищали щебень и кирпичи. Работа подвигалась медленно. Мешали железные балки и тяжелые обломки. Люди почти ничего не видели. Только бледное небо да пламя взрывов.
Гребер отгреб штукатурку и пополз вдоль завалившейся стены подвала. Он склонился над щебнем и шарил вокруг себя руками, напряженно вслушиваясь, не донесутся ли сквозь грохот крики о помощи или стоны, и ощупывал обломки — нет ли среди них человеческих тел. Лучше так, чем действовать наугад. Ведь людей засыпало, дорога каждая минута.
Вдруг он наткнулся на руку, которая шевелилась.
— Тут есть кто-то! — воскликнул Гребер и стал искать голову. Но головы не обнаружил и потянул к себе руку. — Где ты? Скажи хоть слово! Назови себя! Где ты? — кричал он.
— Здесь... — прошептал у самого уха засыпанный человек, когда стрельба на минуту стихла. — Не тяни. Меня крепко придавило.
Рука опять зашевелилась. Гребер торопливо расшвыривал штукатурку. Нашел лицо. Нащупал рот.
— Сюда! — закричал он. — Помогите мне!
Только два-три человека могли работать в этом закоулке. Гребер услышал голос Штейнбреннера:
— Заходи с той стороны! Смотри, чтоб лицо не завалило! Мы будем копать отсюда!
Гребер прижался к стене. Остальные лихорадочно работали в темноте.
— Кто это? — спросил Зауэр.
— Не знаю. — Гребер наклонился к засыпанному. — Кто ты?
Засыпанный что-то проговорил. Но Гребер ничего не разобрал. Рядом с ним копали другие. Они разгребали и оттаскивали обломки.
— Еще жив? — спросил Штейнбреннер.
Гребер провел рукой по лицу засыпанного. Оно было неподвижно.
— Не знаю, — ответил он. — Несколько минут назад был жив.
Опять раздался грохот. Гребер наклонился к самому лицу засыпанного.
— Сейчас мы тебя вытащим! — крикнул он. — Ты меня слышишь?
Ему показалось, что щеки его коснулось едва ощутимое дыхание, но он не был в этом уверен. Рядом сопели от натуги Штейнбреннер, Зауэр и Шнейдер.
— Он больше не отвечает.
— Не пойдет дело! — Зауэр всадил свою лопату с такой силой, что она зазвенела. — Железные стропила мешают да и обломки, видишь, какие здоровенные. Тут свет нужен да инструмент.
— Никакого света! — крикнул Мюкке. — За свет — расстрел!
Они и сами понимали, что зажигать свет при воздушном налете — самоубийство.
— Болван, идиот! — выругался Шнейдер. — Нашел кого учить.
— Разве этакие глыбы своротишь! Надо подождать, пока светлее будет, — сказал другой.
— Да.
Гребер присел на корточки у стены. Он уставился в небо, которое обрушивало на подвал свои неистовые громы. Все перемешалось. Он слышал только незримое беснование смерти. В этом не было ничего исключительного. Сколько раз он так сидел и пережидал, а бывало и похуже, чем сегодня.
Гребер осторожно провел рукой по незнакомому лицу. Теперь оно уже не было покрыто пылью и мусором. Нащупал губы. Потом зубы. И ощутил, как они слегка укусили его за палец. Затем опять, чуть сильнее, и разжались.
— Он еще жив, — сказал Гребер.
— Скажи ему, что двое побежали за инструментами.
Гребер снова прикоснулся к губам засыпанного. Они уже не шевелились. Поискал руку среди мусора и стиснул ее. Но ничего не почувствовал в ответ. Гребер продолжал держать руку: это было все, что он мог сделать. Так он сидел и ждал, пока не кончится налет.
Вскоре принесли инструменты и откопали засыпанного. Оказалось — Ламмерс. Это был щуплый малый в очках. Нашли и очки. Они валялись в нескольких шагах, целые и невредимые. Ламмерс был мертв.
Гребер вместе со Шнейдером заступил в караул. В воздухе стояла мгла, и пахло как обычно после бомбежек. Одна стена церкви рухнула, а также дом, который занимал ротный командир. Гребер спрашивал себя — жив ли Раэ. Потом увидел в полумраке его тощую и длинную фигуру, стоявшую за домом. Раэ наблюдал, как убирают развалины церкви. Часть раненых засыпало. Остальных уложили здесь же — на одеялах и плащ-палатках. Они не стонали. Их взоры были обращены к небу. Но не с мольбою о помощи: они боялись неба. Гребер прошел мимо только что образовавшихся воронок. Оттуда тянуло вонью, и они зияли среди снега такой чернотой, словно были бездонными. Над воронками уже клубился туман. Под холмом, на котором они похоронили Рейке, чернела воронка поменьше.
— Пригодится вместо могилы, — сказал Шнейдер.
— Да, мертвецов хватит...
Гребер покачал головой.
— А откуда землю возьмешь? Чем засыпешь?
— Можно взять с краев.
— Ничего не выйдет. Все равно останется яма, с землей не сровняешь. Проще вырыть могилы.
Шнейдер поскреб рыжую бороду.
— Разве могила должна обязательно быть выше, чем земля вокруг?
— Ну, не обязательно. Просто мы так привыкли.
Они пошли дальше. Гребер увидел, что с могилы Рейке исчез крест. Его, видно, отшвырнуло взрывной волной куда-то в темноту.