– Я не пойму – ты это всерьез? – спросила Лена, паркуя машину у базара.
– Про Гладышева? Да, всерьез, а что?
– Странно как-то…
– Ой, господи, Ленка, ну, хоть ты-то не становись жертвой банальностей, а? – взмолилась Юлька, оставляя шляпу на сиденье и выбираясь из машины. – Можно подумать, что в мужике самое главное – внешность. Нет, дорогая, меня вывеской не возьмешь, а вот с внутренним содержанием у господина режиссера так себе. Нет, он неплохой человек, ты не подумай, но… в общем, сложно это все.
– Дело не во внешности. Странно твое пренебрежение к происходящему. В тебе появился какой-то цинизм, что ли…
– Мы стали мало общаться, Ленок, и в этом, конечно, больше моей вины – работа, работа, поездки, съемки… Ты просто забыла, какая я на самом деле, – со вздохом обняв подругу за плечи, сказала Воронкова. – А в этой жизни без цинизма – никак. Сожрут. Поэтому приходится защищаться.
Они быстро обошли небольшой базарчик, накупили зелени и даже парниковых пупырчатых огурчиков, а Юлька еще и банку сметаны прихватила:
– Сто лет не видела настоящей сметаны, а не этого… из пластиковых баночек.
К несчастью, Воронкову тут же узнали, и вокруг них образовалось плотное кольцо желающих вблизи посмотреть на известную актрису. Юлька улыбалась, подписывала протянутые ей листки и газеты, отвечала на вопросы и фотографировалась, а Лена, потихоньку выбравшись из кольца Юлькиных обожателей, встала в сторонке с двумя пакетами в руках и наблюдала за подругой. Ее жизнь вдруг перестала казаться Лене такой уж захватывающей и интересной – вот на рынок даже выйти нельзя, сразу автограф-сессия возникла. Но Юлька выглядела довольной и совершенно не напряженной, похоже, ей это было не обременительно. «В конце концов она всегда хотела быть актрисой, а это подразумевает и такие вот вещи. Кажется, она в этом счастлива, и это хорошо».
Наконец Юльке удалось вырваться от своих поклонников, и она, уже с большим букетом бордовых пионов, подошла к Лене:
– Все, дорогая, извини, пожалуйста.
– За что ты извиняешься? – улыбнулась Крошина. – Я понимаю – издержки профессии. Но так приятно за тобой со стороны наблюдать.
– Поедем домой, а? – погружая лицо в букет, попросила Воронкова. – Очень хочу в душ и на диван.
– На раскладушку, дорогуша, на раскладушку, – рассмеялась Лена, укладывая в багажник пакеты. – Дивана у меня нет, а вот раскладушечка моя пользуется спросом.
– Это в каком смысле? – Юлька забралась в машину, аккуратно устроила на коленях букет и сняла темные очки.
– Паровозников иной раз захаживает, ночует.
– Андрюшка?! Вы что же, снова?..
– Нет, что ты! – успокоила Лена, поворачивая ключ в замке зажигания. – У него давно уже девушка.
– Ага, девушка у него давно, а ночует он у тебя на раскладушке, – усмехнулась Юлька. – Оригинальная схема.
– Ну, там, как у всех, не все гладко.
– И Андрей выбрал тебя в качестве психолога? Умно.
– Юлька, прекрати. Мы с ним друзья.
– Мне вы больше нравились, когда были парой.
– Это в прошлом, – со вздохом произнесла Лена. – Хотя… не думала, что скажу такое, но… Ты знаешь, а ведь я, кажется, иногда жалею о том, что мы расстались.
– Ты, – поправила Юлька невозмутимо. – Ты с ним рассталась. Выставила нормального мужика из квартиры ради того, чтобы тебя еще сильнее унизил этот недогений недофотографии. Называй вещи своими именами, подружка. Ты надеялась, что Кольцов оценит твои визиты к психиатру, горсти таблеток, синяки под глазами, осознает, какого сокровища лишился, усовестится и будет жить с тобой долго и счастливо. Ну, что ты морщишься? Я правду говорю. Но не вышло. Такие, как Кольцов, любят только себя и собственное удобство, а вот чужие проблемы для них – лишний дискомфорт. А уж испытывать угрызения совести по поводу твоего загубленного психического здоровья он и вовсе не пожелал. Чем кончилось, мы с тобой обе отлично знаем. Хорошо еще, что ты в последний момент одумалась. Не хочу даже представлять, что было бы, если бы он ушел сам.
Лена вцепилась в руль и молча смотрела на дорогу, убегавшую под колеса машины. При всей жестокости Юлькины слова были абсолютной правдой, и Лена сама порой думала, что уберегла себя от еще больших унижений, произнеся слова о необходимости расставания первой. Но признавать это было по-прежнему больно.
– Ленуська, ты не обижайся, – Воронкова дотянулась рукой до Лениной руки и чуть сжала. – Но я не могла смотреть, как ты убивала себя в этих отношениях. Ну, пусть, может, и Паровозников не был идеальным кандидатом, но он относился к тебе совершенно иначе.
– Юль, а ты не думала, что мне, понимаешь, лично мне, Лене Крошиной, не подходит такое отношение? Мне комфортнее давать, а не брать.
– Но при этом берущий не должен вытирать об тебя ноги, Лена. Нет ничего ужасного в том, чтобы окружить мужчину любовью и заботой, это правильно, но в ответ он не должен тебя унижать.
– Знаешь, что тут как-то Паровозников сказал? Нет, не про меня – про свою Надю, но я проанализировала и поняла, что отчасти это и обо мне тоже. Он сказал – нельзя душить отношениями. Нельзя влезать в жизнь, нельзя пытаться ее контролировать. Но мне по-другому не нужно. Я не хочу быть частью, я хочу быть всем.
– Но это ведь не значит, что ты должна заменить человеку все, – мягко произнесла Юлька. – Он не может и не должен посвящать тебе все время, все мысли. Он живой, у него есть свои интересы, свои потребности. И он имеет право на кусочек личного пространства, в котором хоть иногда может остаться один.
– Мне такое не подходит.
Юлька умолкла. Она знала Лену с детства и понимала, что с годами подруга не только не изменилась, но скорее утвердилась во мнении, что два любящих человека должны отгородиться от мира и быть поглощены только друг другом. К сожалению, встретить мужчину с такой же точкой зрения ей вряд ли когда-то удастся, и Воронковой это было совершенно очевидно. Лена, скорее всего, тоже это понимала, но не сдавалась и пыталась каждого своего возлюбленного подогнать под собственные рамки. Чем это заканчивалось, Юлька тоже видела.
В полном молчании они одолели остаток дороги до города, заехали в супермаркет и наконец припарковали машину во дворе Лениного дома. Заносить вещи пришлось в два захода, но, к счастью, встретился сосед, который помог затащить огромный чемодан.
– Уф… – проговорила Воронкова, сбросив пиджак и завалившись в кресло-мешок в одних брюках и кружевном бюстье. – Давай дух переведем немного, а то я рук-ног не чувствую.
– Давай. Потом ты в душ, а я окрошку готовить, – Лена вытянулась на кровати, закрыла глаза и пробормотала: – Хоть бы никто не позвонил и не явился…
– Ты кого-то ждешь?
– Нет, но… ты ведь знаешь, как бывает…
– Ну, я не думаю, что твоя нынешняя работа требует таких напряженных действий в выходные дни.
– Работа – нет, не требует. А старые приятели из прокуратуры – вот они иной раз требуют. Но сейчас у меня еще и личная заинтересованность имеется, – призналась Лена. – Правда, это длинная история, – предвосхитив вопрос, быстро сказала она. – Так что, если отдохнула, иди в душ, и поболтаем.
– …В общем, как-то так.
Лена отложила ложку, так и не притронувшись к окрошке, в то время как Юлька умяла свою порцию под рассказ об исчезновении Ирины и ее матери.
– Слушай, я тут подумала… в столице сейчас процветает некий бизнес. Одиноких пожилых людей похищают прямо на улице, вывозят в другие регионы, заставляют попрошайничать, а квартиры переоформляют на подставных лиц и продают, – вдруг сказала Юлька. – Не спрашивай, откуда я это знаю, просто знаю, и все. Но подумай в этом направлении.
– Хочешь сказать, что я должна посоветовать Андрею обойти всех попрошаек в нашем городе?
– У Андрея что – подчиненных не хватает? Пусть каких-нибудь стажеров отправит, ну, я не знаю, кто там у вас есть. Дайте им фото этой женщины – ты ведь сказала, что она не ходит, но в коляске-то ее можно вывозить?
– Я не знаю… Ирина говорила, что мать давно не была на улице, а подышать воздухом она ее на балкон вывозила. Значит, кресло какое-то должно быть или ходунки, – начала размышлять Лена. – У нас в доме есть бабуля, она с этими ходунками быстрее меня передвигается, каждый день гуляет, в любую погоду.
– Вот видишь. Ты сама посуди: убить человека – это одно, а вот так использовать – совсем другое, хоть и тоже преступление. Мы ведь не знаем, как устроены мозги у тех, кто всю эту операцию провернул.
– Но Ирина-то все равно пропала. Она еще относительно молодая женщина, наверняка бы сопротивлялась.
– Ты не можешь этого знать. В критических ситуациях люди ведут себя совершенно непредсказуемо. Могла испугаться за мать и делать все, что скажут. Или наоборот – потерять от страха голову и натворить глупостей.
– Не знаю, – с сомнением протянула Лена. – Ирина такая прагматичная, организованная и собранная… Понимаешь, когда твоя жизнь много лет подчинена уходу за больной матерью и попыткам как-то выжить на одну небольшую зарплату, ты невольно внутренне концентрируешься. Но при этих вводных данных мне совершенно непонятно, как и зачем Ирина оказалась в этом центре экстрасенсорики. Вернее, причину я понимаю, даже понимаю, почему именно туда она обратилась, но не могу понять, как, кто и что именно ей сказал, чтобы она документы на квартиру переоформила.
– А продать ее она не могла?
– Крашенинников сказал, что дарственная оформлена, – покачала головой Лена. – Дарственная на человека, который почти сразу эту квартиру продал. А человек этот в нашем городе не зарегистрирован, никаких зацепок.
– Все равно подскажи им про попрошаек, – не отступала Юлька. – Может, и до нашего города докатилась эта «мода».
– Хорошо, – сдалась Лена, беря телефон. – Обрадую Паровозникова, надеюсь, он не спит после дежурства.
– Да уже вечер!
– Ну, знаешь ли… опер после дежурства может спать сутки, уж Андрей-то точно, – набирая номер, улыбнулась Лена.