Так что некому его будить. Некому. Ходят тут всякие! Ну держитесь, если он все-таки проснется! Уж тогда вам точно достанется, можете не сомневаться!
— Я знаю, что ты не спишь…
Нет. Это не герцог. Луженая глотка герцога просто не в состоянии воспроизвести такой нежный девичий шепот.
Девушка в его спальне?!
Что за безобразие! Или — безумие? Какая красотка по доброй воле и не сойдя с ума полезет в его спальню? Спальню карлика.
Нет. Он не будет открывать глаза. И зажигать свечу не будет. Несчастная дурочка ему просто снится.
Или это вовсе не…
— Случилось что-нибудь?!!
Ужасная мысль подбросила его на ложе.
Герцогиня?!
Ребенок?!
Вдруг все не так хорошо, как ему казалось? Вдруг он что-то пропустил, не заметил… вдруг…
Что-то тяжелое и теплое навалилось, прижимая к постели.
— Ш-ш-ш… не шуми… — шепнул на ухо все тот же девичий голос. Очень знакомый голос. — Все хорошо. Ничего не случилось. Это просто я…
"Просто я, видите ли!"
Уху было приятно, но Шарц все еще ничего не понимал. Пожалуй, теперь он понимал еще меньше, чем раньше, ведь обнимала его, прижимаясь к нему всем телом, Полли — служанка герцогини.
Полли, которая только что помогала ему принимать роды. И не у кого-нибудь, а у своей госпожи. Полли, которая видела, как это все ужасно. Какая это мука и боль. Полли, которая думала, что ее госпожа умирает. Которая видела, как уверенность в глазах повитухи сменяется сомнением, сомнение — страхом, а потом все заволакивает густым черным отчаянием. Эта Полли просто не могла восседать на нем, столь недвусмысленно поводя бедрами, что и слабоумный догадался бы. Этого не может быть. Не может, и все. Да она после увиденного за милю от любого мужика должна шарахаться. Должна. Но не шарахается. Даже наоборот. Надо же — вытворять такое! И чем она думает?!
— Слезь с меня! — удивленно потребовал Шарц.
"И немедленно, пока я не вцепился в тебя руками и ногами! Ты даже представить себе не можешь, как ты желанна для меня!"
— Слезь, я сказал! — повторил он.
— Вот еще! — возмутилось очаровательное создание, целуя его в губы.
Шарц оторопел. Ее поведение можно было истолковать только одним способом, но… да за ней ползамка бегает! А кто не бегает — просто догнать не надеется! И чтоб она выбрала его? Сама, по доброй воле? Зачем?
— Ты что, никого лучше урода себе найти не смогла?! — возмущенно шепнул он ей.
— Ты не урод, ты — прекрасен! — отозвалась она. — Я просто раньше этого не замечала.
— А сегодня заметила? Интересно, когда? И где? Быть может, здесь, в этой темноте? Когда так темно, и впрямь кто угодно красавцем покажется.
— Не ехидничай, — отозвалась она. — Не здесь. Не в темноте. А вот когда ты маленького тянул — тогда и заметила. Понял?
Мягкое, но настойчивое движение бедер. Ты хоть понимаешь, что делаешь, идиотка эдакая?!
— Интересные у тебя представления о красоте! Забраться в спальню коротышки, урода, карлика, когда по замку шляется куча по-настоящему красивых, отлично сложенных молодых людей…
— Сам ты урод! — вспыхнула она. — Скажешь тоже… ты даже не представляешь, какой ты красивый!
— Не представляю. Вот какой я уродливый, могу представить с легкостью — даже не стоя перед зеркалом!
— Ты просто ничего не понимаешь… мне было так страшно, особенно когда я посмотрела в глаза Бесс…
"Так зовут повитуху!" — вспомнил он.
— … и в них я увидела, что миледи… что она умрет… вот прямо сейчас умрет… я стала молиться, но бедная госпожа так кричала, что где господу было услышать мои слова… она так кричала, что я все молитвы забыла… все слова вылетели… ни словечка не осталось… и в голове у меня стало темнеть, это был такой ужас, я чувствовала, что сейчас упаду и умру тоже! А потом вошел ты. Вошел и сказал, что в Марлеции так не делается. Ты был такой уверенный, такой спокойный… И ты был прекрасен. Ты сиял, как факел, и мне уже не было так темно. Ты так красиво двигался, что я обо всем забыла, на тебя любуясь. Ты говорил, что делать — и я делала. Это было так восхитительно — повиноваться тебе… И я поняла, что боженька меня все-таки услышал. И он не обиделся, что я все молитвы перепутала. Он послал тебя, чтоб всех нас спасти. И ты спас. И миледи, и малыша, и меня тоже. Подумаешь — коротышка! Ангел может быть любого роста, вот! А крыльев за спиной ты просто не видишь, ведь они сзади. Но они есть. Я их видела. До сих пор вижу.
— И тебе не стыдно лезть в постель к ангелу? — тихо фыркнул Шарц.
— Да разве ж это стыдно? Это прекрасно! — отозвалась она. — Вот не знала, что такие глупые ангелы бывают.
— А… не страшно? — спросил он. — Ты видела, как мучилась миледи. Неужели тебе не страшно? Ведь и самой придется через это пройти когда-нибудь.
— Мне страшно, — честно ответила она. — Нет, не того, что может случиться со мной. Того, что чуть не случилось с миледи, мне и в самом деле страшно. Ты ведь мог и не поспеть. А Бесс не справилась бы. Нет, не мог ты не поспеть, что это я! Ангелы всегда являются вовремя. А за себя я нисколечко не боюсь. Ты ведь хороший. Ты позаботишься о собственном малыше или малышке. Мне, конечно, будет очень больно, но знаешь, моя бабушка говорила: кто боится плакать, тому век не улыбаться! А я хочу улыбаться так часто, как только получится! Так что я потерплю. Я очень терпеливая. И я не позову никакую Бесс. Только тебя.
— Вот как… — только и смог выдавить из себя Шарц.
— Именно так, доктор, — кивнула она, вновь поводя бедрами. — Одним словом, я все решила, так что можешь более не заботиться о моей нравственности. Я тебя выбрала по доброй воле и в здравом уме, можешь не сомневаться.
— Ты меня выбрала? А разве мое слово ничего не значит?
— Когда это слово мужчины что-нибудь значило?
— Очень интересно. Кто-то тут утверждал, что он в здравом уме. Что это ты несешь, любовь моя?
— "Любовь моя!" — почти пропела она. — Вот ты уже и согласился. Ведь согласился, правда?
— Считается, что это мужчины все решают, — упрямо буркнул он.
— Правильно считается. Так и есть, — подтвердила она, вновь целуя его. — Сначала женщины выбирают, потом мужчины решают. Я выбрала тебя. Ты можешь решать за меня, господин мой!
— А выбор за тобой и только за тобой?
— Ну конечно, — с очаровательным нахальством подтвердила она. — Видишь ли, когда выбирает мужчина, это зовется насилием.
— А женщина?
— Естественным правом.
— Ах вот оно что!
— Можешь хихикать сколько угодно. Я выбрала тебя. Я пришла к тебе. Я хочу быть твоей. Ни один мужчина не откажется переспать с хорошенькой девушкой, а я хорошенькая, я знаю. И я даже не стану просить, чтоб ты на мне женился, если не хочешь. Я твоя безо всяких условий. Одна только просьба. Если я забеременею, ты не отдашь меня повитухе, ладно? Ты сам поможешь мне родить.
— Полли… а ты меня любишь?
— А тебе это важно?!
Чего больше в ее голосе — удивления или счастья?
— Конечно, важно.
— Вот глупый… да я с ума по тебе схожу! Доволен?
— Очень. В таком случае завтра ты пойдешь к миледи, дабы испросить ее позволения выйти за меня замуж, а я поговорю с милордом. А сегодня… снимай с себя эту рубашку, я покажу тебе еще кой-чего, чему меня в Марлеции научили.
— Хью, а ты меня любишь?
— Так ведь только этим и занимаюсь!
— Нахал…
— Я?!
Это ложь. Это опять ложь. Теперь я лгу при помощи любви. Мне должно быть ужасно, смертельно стыдно, а мне хорошо — и только. Я доволен, как полосатый кот поварихи после третьей тарелки сливок. Наглая сытая скотина. Вот я какой.
"И почему меня не мучает, что я лгу ей?" — блаженно завернувшись в податливое женское тело, думал Шарц.
"А потому, что я не лгу!" — вдруг с испугом понял он.
От петрийского разведчика Шарца осталось меньше половины. Большую нахально присвоил коротышка Хьюго Одделл, шут, врач, а теперь еще и любовник. Будущий муж. Полли соприкасается только с этой второй половиной, а значит, нет между нами никакой лжи. Да что там, я сам соприкасаюсь с этой второй половиной гораздо охотнее, чем с первой. Мне нравится быть коротышкой Хью. А петрийского разведчика, "безбородого безумца", я задвинул в какие-то глухие застенки своей души, вспоминая о нем с чудовищной неохотой. Еще немного, и я начну его ненавидеть, ведь он подвергает опасности коротышку Хью, такого замечательного парня. О чем он только думает, хотел бы я знать?!
И когда это маска превратилась в лицо? И когда лицо стало маской? Не в ту ли самую ночь, когда звезды впервые посмотрели мне в глаза и улыбнулись? Или теперь, когда рядом со мной спит, улыбаясь, любимая женщина? А когда она откроет глаза на рассвете, я вновь увижу звезды. Они всегда теперь будут со мной. И днем и ночью.
Так что же это выходит? Неужто маска оказалась лучше лица? Она с таким успехом его заменила. А мне от этого так хорошо… Так хорошо, что страшно делается. Но ведь маска не может быть лучше лица. Так не бывает. Вот разве что… вот разве что я всю жизнь прожил в маске, вот так вот родился и жил, не ведая, что под ней есть еще что-то. А потом ночное небо прожгло в ней дыры своими звездами и эта моя маска перестала быть совершенной. Я не мог не замечать, не мог не думать… Все, что я делал, так или иначе портило эту маску, приводило ее в негодность. Теперь же Полли расправилась с ней окончательно.
— Милорд герцог…
С блаженной улыбкой абсолютно счастливого идиота герцог повернулся к своему шуту и доктору.
— Да, Хью?
— У меня просьба к вашей светлости — сказал Шарц.
— Согласен, — тут же кивнул герцог. — Согласен, Хью, согласен! Или я должен что-то подписать?
— Вы даже не поинтересовались, о чем я намеревался вас просить, — удивился Шарц.
— А я на все согласен. Проси что хочешь, — с той же улыбкой поведал герцог. — Только луну с неба не проси, пожалуйста. Я уже старый, не долезу.
— Хм… а если я попрошу вашу герцогскую цепь? — ехидно ухмыльнулся Шарц.