— Я же говорю: мой муж постоянно выезжает за рубеж. Работа у него такая.
«Вот оно! — молнией пронеслось у Насти в голове. — Началось. Так я и знала, что когда-нибудь история, придуманная для Лики Антоновой, обернется неприятностями. Как там у классика? «И если счастлив хочешь быть, не лги тому, кто всех дороже сердцу твоему»… Ну, может, босс и не дороже всех моему сердцу, но все-таки я переживаю, когда вру ему в глаза».
— Ну, хорошо, я понимаю, ваш муж — важная персона, — сменил гнев на милость Колесников. При этих его словах Настя двинула бровью. — Но я вас заранее предупреждаю: грядет юбилей фирмы. Это большое событие. Американцы, как вы знаете, очень чтут семью, традиции, так что не приходите одна, хорошо? Незамужняя женщина без спутника выглядит привлекательно, а одинокая замужняя женщина — сиротой и, кроме жалости, ничего не вызывает.
Настя про себя усмехнулась. Насколько она знала, у многих мужчин одинокая замужняя женщина вызывала исключительно положительные чувства. Вот, например, у Матвеева… Женщина без мужа могла разжечь в нем задор и сделать его остроумным, обаятельным и добрым на целый вечер. Впрочем, возражать боссу Настя не стала и лишь с важным видом кивнула. Придется снова что-то придумывать в честь юбилея фирмы…
Потом она вдруг вспомнила, как играла роль жены Матвеева для его начальников, и ухмыльнулась. Закончилось, конечно, все ужасно, но… Может быть, стоит воспользоваться идеей? Пусть теперь Витька изображает ее благоверного. Правда, он по-немецки ни в зуб ногой, но это можно как-нибудь обойти. Скажет, что принципиально не говорит на своем языке, потому что пытается адаптироваться в русскоязычной среде. Кстати, это идея! Кроме того, Матвеев всегда под рукой, его можно предъявить боссу и сослуживцам практически по первому требованию. Она снова ухмыльнулась, представив себе, какая из них получится парочка.
Колесникову ее ухмылка совершенно не понравилась.
— Кстати, насчет нашего с вами приватного разговора, — сказал он и вытянул губы трубочкой, что в его мимическом репертуаре означало «замешательство». — Удалось что-нибудь узнать?
— Пока ничего стоящего, — ответила Настя, благоразумно решив не упоминать о Лере Солодкиной и о том, что, возможно, именно разрыв с ней восстановил против босса весь женский коллектив. — Есть кое-какие мысли, но я должна все проверить. Все-таки женщин в коллективе не так уж много…
— Их было гораздо больше, — бросил Колесников раздраженно. — Разве я вам не сказал? Женщины нанимались и увольнялись, но ситуация оставалась прежней. Несколько недель, иногда даже дней — и все, баста. Их словно подменяли. Меня радует хотя бы то, что вы по-прежнему такая же, как прежде.
— Если я вдруг изменю к вам отношение, то ведь не просто так. Это может стать разгадкой. Так что, если вы станете вдруг мне противны, я вам расскажу — почему. Обещаю.
— Большое спасибо, — саркастически заметил Колесников, и Настя засмеялась.
Она, конечно, относилась к боссу с уважением, но без фанатизма. Он казался ей человеком из другого мира — мира успешных людей, в жизни которых все складывается как по волшебству: они усердно учатся, получают дипломы, женятся на хороших женщинах и создают крепкие семьи. И побед добиваются как чего-то само собой разумеющегося. Настя соприкасалась с Колесниковым только в одной точке — в его приемной, и, несмотря на то что он был мужчиной из плоти и крови, относилась к нему примерно так же, как простые смертные относятся к голливудским звездам. Он был птицей не ее полета.
Тут же, просто по аналогии, она вспомнила о Катьке Тихомировой. Вот влюбилась же девчонка в Шелестова, а он, между прочим, тоже ее босс. «Нет, все-таки это разные вещи, — решила Настя. — Шелестов демократичный, ведет себя с подчиненными по-свойски, подчеркивая, что они — команда. У них иной бизнес, и начинали они все вместе. Колесников — дело другое. Кроме того, чего сравнивать: она ведь в него не влюблена».
Ради справедливости следует заметить, что иногда между ней и Колесниковым что-то такое проскакивало — что-то волнующее, захватывающее дух… Но длилось это секунды — не больше, и накатывало совершенно внезапно. И точно так же быстро заканчивалось. Иногда Настя ловила на себе взгляд босса: она вскидывала голову, и, пойманный врасплох, тот стремительно отводил глаза. Настя не делала из этого далеко идущих выводов. Мало ли, кто на кого смотрит… Может, он ее контролирует! Мысль о том, что у Колесникова случился когда-то роман с Лерой Солодкиной, никак на Настины настроения не влияла. Лера тоже была женщиной из другого мира. Сблизиться с ней, стать подругой, не представлялось никакой возможности — Лера была словно ветер, который по собственному усмотрению то ласков, то холоден и который невозможно приручить. Насте все в ней нравилось — как она двигается, как разговаривает, слегка щуря глаза, как смеется, откинув голову, как жестикулирует, рассказывая о чем-то важном… Да, в нее можно было влюбиться — она была обаятельной и одновременно недоступной. То самое сочетание, которое делает женщину неотразимой. Насте хотелось бы быть на нее похожей, но… Ее сущность была иной. «Все искусственные процедуры направлены на то, чтобы сделать женщину естественной, — говаривала соседка-парикмахерша, всю жизнь проработавшая в «крутом» салоне на Кутузовском проспекте. — Так что никогда никому не подражай, а следуй собственной природе». Настя и сама уже поняла, что маленькие подлые гены, с которыми ничего невозможно поделать, ответственны не только за цвет ее глаз и форму ногтей: именно они заставляют ее поступать так, а не иначе. Вот зачем, скажите на милость, ей понадобилось соглашаться вести расследование для Колесникова? Отказалась бы — и дело с концом. Нет же, ей обязательно потребовалось во все это вмешаться…
С другой стороны, Колесников взял ее на работу по одному звонку Шелестова… Кому из них она должна быть больше благодарна? Сказать по правде, когда Настя получила первую часть своей зарплаты, чувство благодарности затопило ее с головой. Оно было всеобъемлющим, и расцеловать ей тогда хотелось весь мир, а не только двух друзей, которые, сами того не зная, сыграли в ее судьбе столь важную роль.
Улучив момент, Настя позвонила Матвееву на мобильный. Матвеев обрадовался. Конечно, ведь он еще не знал, чего ему ждать.
— Слушай, Витька, пришел твой черед мне помогать, — сказала она заговорщическим тоном.
— Что значит — мой черед? — возмутился Матвеев. — А аппаратуру на твоей новой работе я в какой черед чинил? В дяди-Васин?!
— Это была расплата за твое неджентльменское поведение, — тотчас нашлась Настя. — И за пьянство.
— У тебя какое-то нерусское отношение к пьянству, — обиженно заметил Матвеев. — Наша женщина готова простить пьяницу, даже если он откусил ей руку. Или испоганил всю ее жизнь. А я прикован к позорному столбу всего-то за один маленький срыв.
— У твоего маленького срыва могли быть далеко идущие последствия.
— Какие же это? — ехидно поинтересовался тот.
— Я бы осталась на ночь в туалете ресторана, заснула на ледяном кафельном полу, заработала воспаление легких и попала бы в больницу.
— У тебя фантазия, как у Кафки, — буйная и необузданная. Похожая на параноидальный бред, скрещенный с истерическим вдохновением.
— Не заговаривай мне зубы.
— Представить тебя беспомощной и спящей на полу так же невозможно, как представить кошку, ныряющую ласточкой в воду, — парировал Витька. — Так чего тебе от меня надо?
— Считай, что мы поменялись ролями. Мне надо, чтобы ты изобразил моего мужа. Скоро у фирмы юбилей, там будут инвесторы, а босс терпеть не может замужних женщин, не оснащенных мужьями.
Довольный Матвеев захохотал. Настя тотчас представила, как он при этом почесывает себе живот. Когда ему было лет пять, он тоже так делал. Маленькие проклятые гены…
— Чего ты гогочешь? — сердито одернула она Витьку. — Думаешь, я тебя от хорошей жизни прошу? Ты должен твердо запомнить дату, когда мне понадобишься. Внеси ее во все свои ежедневники, понял? В мобильный телефон тоже забей. И не вздумай забыть о мероприятии. Оно состоится пятнадцатого вечером, в офисе нашей фирмы, после работы. Ты здесь уже был, не заблудишься. Форма одежды — парадная.
— Все? — саркастически спросил Витька. — Больше мне ничего не нужно помнить?
— Главное, не забудь, что ты известный немецкий композитор.
— Ах, черт! — всполошился Матвеев. — Я как-то не учел, что должен буду изображать не твоего Отто, а того, которого можно найти в любом справочнике. Это все ужасно усложняет. Кстати, ты не забыла, что я моложе композитора лет на двадцать?
Разумеется, и Настя, и Матвеев в свое время интересовались биографией Отто фон Швентке, который оказался полным тезкой Настиного мужа.
— Господи, да кто будет в этом разбираться? Тут, главное, не переборщить, — подбодрила его Настя. — Не пытайся сыграть свою роль идеально. А то я тебя знаю, начнешь вставлять в разговор немецкие словечки…
— Ну и что?
— Если учесть, что, кроме «хэндэ хох», ты ничего не знаешь, провал тебе обеспечен. Ты разрушишь мою карьеру.
— А что я должен делать?!
— Говори без акцента. Он у тебя все равно получится среднеуральским, так что лучше не рисковать. Будем придерживаться версии, что благодаря любимой жене ты вполне овладел русским.
— Ладно, как скажешь, — сдался Матвеев и послушно записал день и час мероприятия. — Надеюсь, ты ценишь то, что я у тебя есть. На меня всегда можно положиться, правда?
— Нахал, — усмехнулась Настя и отключилась.
Нельзя сказать, что на душе у нее полегчало. Это была отсрочка казни, а не помилование. Кроме того, Матвеев мог запросто все испортить. Он, конечно, умный и находчивый, но кто знает, сумеет ли он обхитрить Колесникова? Если боссу захочется познакомиться с ее мужем поближе… Одна надежда, что чувство долга будет держать его возле американских инвесторов. «Ладно, подумаю об этом ближе к юбилею фирмы, — решила Настя. — Волноваться заранее — волноваться вхолостую. Как тот же Витька говорит, только бензин жечь».