украшениям бубенчиков. И они шли, шли вперед, эти полусонные, мохнатые и напыщенные драконы, раскачиваясь, как на волнах, над пыльным потоком каравана.
Уроз лишь мельком взглянул на этот поток, медленно надвигающийся на него с неотвратимостью стихии. Все его внимание было приковано к первой паре животных. То были великолепные представители племени двугорбых верблюдов, вышедших когда-то из исторической провинции Бактрия, самых больших, самых выносливых, самых сильных и агрессивных верблюдов. Эти двое были намного крупнее тех, что следовали за ними. Их длинная, густая, дико всклокоченная рыжая шерсть была везде, включая морду, шею, спину, горбы, брюхо, ноги, выкрашена хной, а кроме того, увешана ярко-красными и золотистыми ленточками, талисманами, плюмажами. Седла же на них были изготовлены из красной кожи, украшенной причудливыми узорами.
На чудище, которое шло справа, сидел мужчина. На том, что шло слева, ехала женщина.
Мужчина был еще довольно молод. В его короткой, густой, иссиня-черной бороде, доходящей до тюрбана, не было ни одного седого волоса. Она служила своего рода обрамлением, будто сделанным из черного дерева для весьма выразительного лица, на котором сразу привлекали внимание продубленная солнцем и ветром кожа, горделивый нос с горбинкой и глаза глубокого цвета камней вулканических пород. Под нижней губой виднелся плохо зарубцевавшийся шрам. За поясом видны были два кинжала, а на коленях его лежало ружье с длинным стволом и инкрустированным прикладом.
Женщине, если судить по гладким щекам, сверкающему взору, нежному лбу и свежим губам, не было, скорее всего, и двадцати лет. Однако из-за неподвижности ее черт она выглядела очень зрелой и властной. В лице ее сочетались яркость цветка и повелительная инертность маски. На ней были шелковые одеяния свободного покроя, темно-синего, ярко-красного и огненно-желтого цветов. А из-за множества серебряных ожерелий, широких и толстых, из-за тяжелых браслетов на руках и на щиколотках она казалась облаченной в доспехи. На локте у нее лежало такое же роскошное ружье, как и у вождя.
С высоты своих гигантских бактрианов и мужчина, и женщина издалека увидели всадника, остановившегося как раз по центру дороги. Но они ничем не показали, что увидели его. Верблюды продолжали шагать так же, как и до этого. Лица наездников оставались все такими же высокомерными и неподвижными. Даже друг к другу они не повернулись.
И Уроз вел себя так же. Казалось, он не замечал двух надвигавшихся на него великанов, хотя он уже чувствовал даже запах хны, которой была окрашена шерсть верблюдов, а ветер уже доносил до него капельки слюны с их морд. Он ни секунды не думал притворяться, делать вид, что не боится. В этой игре – а это была смертельная игра, где ставками оказались честь и достоинство – видимость принималась в расчет, и главное было соблюсти правила, освященные обычаем. Поэтому, не спуская глаз с узкого промежутка между двумя передними бактрианами, Уроз, полностью владея собой, своими нервами, рассудком и мускулами, стоял, прямой и величественный, как монумент посреди дороги. Только в раненой ноге ровно, этакий маятник страдания, бился пульс жизни и времени: штурм, отбой, штурм, отбой.
Промежуток между двумя гигантами вдруг закрылся. Перед Урозом образовалась волосатая стена из верблюдов, прижавшихся друг у другу.
Над ним послышался хриплый ровный голос:
– Мир тебе!
Только теперь Уроз поднял голову, и раскосые глаза его встретились с темными, как вулканическая лава, широкими глазами человека со шрамом.
– Мир тебе, глава могучего племени. А через тебя мир всему племени.
Уроз не упомянул особо женщину, сидящую с ружьем на таком же, как у вождя, верблюде, даже еще ярче украшенном. Он вообще старался как можно более демонстративно отвернуться от нее, показывая, что он игнорирует ее присутствие. Если в обычаях этого племени было относиться к женщине как к равной, Уроз с этим ничего поделать не мог. Но чопендоз, сын и внук чопендозов, не мог нарушить закон своего народа, бросив его честь под ноги верблюдов, раскрашенных, как проститутки.
Пуштунский принц молчал. Неимоверный шум каравана с его тысячами криков и воплей бился в ушах Уроза, усиливая и без того мучающий его жар. Рана причиняла ему острую боль. Он с трудом сдерживал Джехола на месте.
Вдруг что-то твердое ударило его в правый бок, между ребер, и заставило его склониться в ту же сторону. Он оказался повернутым лицом к женщине с ружьем, сидевшей на дамском ярко-красном седле и смотревшей на него с высоты своего бактриана. Она небрежно укладывала ружье на место у локтевого сустава.
«Она ударила меня прикладом», – подумал Уроз. Огромным усилием воли он не выдал своего возмущения. Она была на такой высоте и прикрыта такой длинной и широкой шеей чудовища с головой рептилии, что Уроз не мог достать ее даже нагайкой. В случае, если невозможно ответить тем же, честь требует встать выше оскорбления и сохранять спокойствие.
Уроз так и поступил. А женщина с ружьем поинтересовалась у него более грубым и заносчивым, чем у мужа, голосом:
– Что ты тут делаешь, глотая нашу пыль?
Уроз так резко развернул Джехола, что тот встал крупом к хозяйке каравана. Обращаясь к вождю пуштунов, он объяснил:
– Я жду, когда освободится проход.
Предводитель кочевников как бы невзначай оглянулся на огромное скопление скота и людей, по-прежнему надвигающегося и заливающего, словно половодьем, всю долину, затем посмотрел на Уроза:
– Почему, увидев нас, ты не свернул на свободную боковую тропинку у подножия гор?
– Мой путь всегда проходит посередине дороги, – сообщил Уроз.
Шрам на лице вождя племени слегка покраснел.
– Ты что же, думаешь… – начал он…
Не закончив фразу и не оборачиваясь назад, он показал широким жестом назад, на свое войско и на огромную массу скота, а затем продолжил:
– Мне даже нет нужды давать команду воинам. Я поеду прямо, а через минуту от тебя и твоего коня останется только кровавое месиво, мясо да кости.
– Действительно, ты это можешь, – согласился Уроз. – Именно поэтому ты и должен пропустить одинокого безоружного человека.
– Посередине дороги? – с недоумением поднял брови вверх пуштунский вождь.
– Но я-то уже нахожусь посередине, не так ли? – ответил Уроз.
Женщина выпрямила грудь. Под шелком ее туники выпятились два бугра. Звякнуло серебро браслетов и ожерелий.
– Да что ты его слушаешь? – крикнула она мужу. – Если он сумасшедший, пусть Аллах примет его останки.
Глаза вождя пуштунов, неотрывно глядящего на Уроза, продолжали сверлить его.
– Даю тебе минуту и только одну минуту, чтобы сойти с пути, – решил повелитель племени.
Но тут натиск сзади, которого он не смог сдержать, сдвинул все вокруг.
Всадники, которые сидели на верблюдах, следовавших непосредственно за вождем и его женой, все видели и поняли причину остановки. И тоже остановились. Те, что ехали за ними, хотя и не знали причины, но тоже остановились. Однако из-за большого расстояния, на которое растянулся караван, и из-за расположения его на местности, остальные не видели, что голова колонны остановилась. Караванщики, всадники и пешие продолжали идти вперед. Пастухи и собаки продолжали подгонять стада. Волна набегала на волну. И прилив настиг, наконец, передних бактрианов-гигантов.
Они устояли. Хозяева не дали им команду двигаться вперед, а они слишком кичились своей силой, своей статью, своим положением, чтобы подчиняться давлению каких-то там низших животных. Вросшие в землю огромными эластичными ножищами, они продолжали стоять, будто каменные, сопротивляясь всем своим весом, всей своей мощью. Это равновесие длилось несколько секунд, как раз те несколько секунд, когда вождь кочевников заканчивал разговор с Урозом. Но нажим все нарастал, и гиганты-верблюды начали поддаваться напору. Половодье оказалось сильнее.
Они покачнулись, ноги их оторвались от пыльной дороги и дюйм за дюймом стали скользить навстречу вставшим перед ними коню и всаднику. Передней паре наступали сзади на ноги, их толкали, давили на них металлическими и кожаными украшениями, терлись о них, раздражали звяканием тысяч бубенчиков, от чего они в конце концов утратили способность воспринимать волю хозяев. Они дико закричали, и из их разверзшихся пастей хлынул поток слюны.
Этому бешенству стихий нужен был объект. И лучшей мишенью для ярости оказались эти гномы – конь и всадник – смехотворное препятствие, которое ничего не стоило повалить, растоптать, раздавить и, смешав с дорожной пылью, превратить в кашу. И они сделали шаг в сторону всадника.
Рефлекс Джехола оказался более молниеносным, чем мысль Уроза. Конь возненавидел этих двух гигантских уродов. Незнакомый ему запах хны, побрякушки и плюмажи, отвратительный дождь их брызгающей слюны, упрямство, с которым они преграждали ему путь, – все это с самого начала встречи инстинктивно настроило его против них. Когда же они вздумали наступать, Джехол их опередил. Громкое, пронзительное ржание коня перекрыло голоса врагов. Он чуть отступил для разгона, встал на дыбы и пошел в атаку. Этот зверь, вдруг вставший перед ними вертикально, его гневный вызывающий крик, внезапность нападения вызвали удивление бактрианов, отчего они опешили, и их порыв угас. Не успели они сдвинуться с места, как жеребец кинулся на них. При всем их росте, при всей их силе они испугались и расступились.
Уроз, пригнувшись к гриве коня, заметил расщелину в стене, покрытой темным и густым мхом. Джехол устремился вперед. Ноги Уроза вплотную прижались к раздутым мохнатым бокам, и из-за сломанных своих костей он вновь ощутил такую нестерпимую боль, что ему захотелось тут же умереть. А когда он увидел, что ему противостоит целая колонна плотно прижавшихся друг к другу, спаянных друг с другом верблюдов, то подумал:
«Ну и пусть! А если меня убьют, то по крайней мере я умру на серединной линии…»
Перед огромной, плотной массой животных, сквозь которую он не мог пробиться, Джехол опять встал на дыбы. Первый ряд отступил, второй – тоже. И третий тоже отступил. Какой-то момент длилось равновесие сил.