Кто же, как не Они, могли создать и направить эти потоки вопреки всем законам земли и вод, а затем сохранять их веками?
«Их называют озерами, – думал Уроз. – Но озеру ничего не нужно, чтобы существовать. Озерная вода не бежит, не выходит из берегов, ничего не порождает. Водопад?.. Но там вода пенится и разрушает. Здесь же нет ни морщинки, ни водопада. Поистине, воистину, природа оказалась здесь покорена Работниками земли и неба и подчинена их воле».
И пока Уроз размышлял таким образом, произошло еще одно чудо. От бездны и до террас, наполненных водой, поднялось мощное, как блеск ледников, и нежное, как весенний цветок, свечение. Солнце достигло уровня озер. Лучи его, легко касаясь вод, зажигали огни на муаровой неподвижной поверхности. Колдовство усиливалось тем, что все эти зеркала были освещены лучами разного цвета.
Темно-синим, густо-зеленым, лазурным, розовым, черным – у каждого озера был свой цвет, идущий словно из его глубин.
И вдруг, в одно мгновение, все водоемы опустели. Уроз опять ничему не удивился. Он подумал о живущем под землей великане из киргизских сказаний. Зовут его Кол Тавизар, и он одним духом выпивает воду всех рек и озер. «Это он, разумеется, он… или один из его братьев», – подумал Уроз. И тут же забыл о нем. Когда совершаются волшебные деяния, размышлять запрещается.
Теперь на месте Банди-Амира взметнулась радуга аркой невероятной, не сравнимой ни с чем красоты, и цвета ее имели ширину монументальных ступеней. Но и она тоже исчезла, и возникла величественная, сверхъестественная лестница из оникса, нефрита, сапфира, кораллов и лазурита. Обрамленная красными скалами, она кончалась лишь на пороге небосвода.
Солнце повисло над горизонтом. Загоревшийся у самой поверхности земли костер, озарив своим божественным огнем скалы, превратил каждую из них в драгоценный камень, и они засверкали подобно бриллиантам чистой воды.
Освещение это возникло мгновенно и так же внезапно угасло. Как и радуга и ступени из драгоценных камней. Водоемы вновь наполнились, но цвет воды теперь был везде одинаков: цвет мрака. И тут Уроз наконец испугался.
– О Аллах, Истинный и Единственный! Все эти чудеса сотворены Тобой, – крикнул он.
Уроз отвернулся от неподвижного темного каскада. В полутьме, по другую сторону от первого озера, словно прислонившись к горе, стояло здание с низким куполом и небольшим минаретом.
– Ты услышал меня, о Аллах! Единственный, Истинный! – успокоил себя Уроз.
Джехол направился к мечети Банди-Амира.
Дорога между берегом озера и скалой была ровной и широкой. Равновесие Уроза здесь было гарантировано. И это облегчение лишило его всякой осторожности. Не надо больше делать усилий, избегать опасностей, впадать в экстаз… В голове его безухие псы с перерезанными глотками бежали через радугу озер. А самого его поток швырял на ступени из драгоценных камней. И последний толчок выбил его из челна. Джехол остановился и тревожно заржал. И не успело тело Уроза коснуться земли, как руки, наделенные, как ему показалось, волшебной силой, подхватили его. Он потерял сознание.
Обморок длился очень недолго. Чувства и сознание начали возвращаться к нему, когда руки, спасшие его от падения, еще несли его. Он увидел себя лежащим в длинной узкой комнате с низким потолком. В теплом воздухе пахло бараньим жиром. Возле стен стояли такие же чарпаи, как тот, на котором он лежал.
Он услышал тяжелые быстрые шаги по глинобитному полу. Резкий свет переносного фонаря удалился и вовсе исчез. Помещение было освещено только неярким отблеском углей в мангале.
«Оттуда и тепло идет», – сообразил Уроз.
Вновь возник свет фонаря. Его нес невысокий человек с могучими руками и бочкоподобным туловищем. Шеи у него, казалось, не было. Гладкие желтоватые щеки пересекала черта – это был рот. Крюк над ним – нос. Блестящая линия выше крюка – глаза. Человек нес фонарь и чашку горячего чая. Не говоря ни слова, он помог Урозу выпить чай. Потом сказал молодым, веселым, глубоким голосом:
– От твоей ноги идет ужасный запах. Так ты не уснешь.
– Где я? – спросил Уроз.
– В доме Аллаха и путника, – отвечал человечек.
– А где конь? – спросил Уроз.
– Ему дадут все, что положено, – пообещал его спаситель. – Можешь поверить Кутабаю.
– Конь в первую очередь, – сказал Уроз.
– Ты прав, – засмеялся Кутабай. – Ты ему обязан больше, чем он тебе.
Фонарь опять унесли. Отблеск углей был приятен глазу. Уроз почувствовал то же странное отупение, мягкое как бархат и тяжелое как свинец, какое произвел на него маковый сок… Опять появился Кутабай с огнем. Он поставил на пол возле чарпая кувшин с горячей водой, положил на него очень чистые длинные ленты белой ткани, развязал раненую ногу. Цвет ее и зловоние были отвратительны. Он тщательно и неумолимо промыл рану, составил конец к концу сломанные кости и старательно укрепил их. Каждый жест его отзывался в теле и нервах Уроза волной такой боли, словно беспощадный огонь проникал повсюду. Он выдержал все манипуляции, не дрогнув и не издав ни звука. Того требовал долг чести. А еще больше – стыд, что согласился на этот уход за ним. Показывать свое увечье, свою гниль лекарю, Мокки или Зирех – одно дело. Это их работа или их долг. Но этот незнакомец, обрабатывающий его рану, нюхающий зловоние от гниющей ноги…
Кутабай поднял фонарь, осветил лицо Уроза и высказал свое мнение:
– Ты не потерял сознание. Не шевелился. Слава силе души твоей!
– Я-то уже привык к моей падали, – резко ответил Уроз. – Но ты?
От наивного смеха на лице Кутабая растянулась линия рта и блеснули глаза.
– Твоя рана! – воскликнул он. – От нее пахнет розами по сравнению с запахом прокаженных.
Ужасное слово на какой-то момент смутило дух Уроза. Ему хотелось задать вопрос, узнать побольше, но он промолчал. Боль усилилась. На него снизошел покой изнеможения. Зачем о чем-то говорить, беспокоиться? Вот только этот резкий свет прямо в глаза…
– Убери фонарь, – прошептал Уроз.
Во сне дыхание его было таким же слабым, как свет углей в мангале.
– Убери этот чертов фонарь, – прошептал Уроз.
Свет становился все ярче, жара – все сильнее.
Уроз с раздражением открыл глаза. Солнце ярко освещало галерею. В конце ее виднелась круглая комната без окон. Уроз вспомнил: мечеть… Кутабай… Значит, он проспал не меньше двенадцати часов. Но чувствовал себя очень усталым. Ему хотелось чаю, хотелось есть. По привычке он хотел позвать Мокки. Но где сейчас саис? Уроз почувствовал беспокойство на грани паники. А что, если Мокки потеряет его след… Все усилия, вся игра со смертью, все впустую, напрасно… Уж лучше было бы погибнуть от яда, от яростных клыков собак и даже просто сдохнуть в завалах камней…
Снаружи послышались голоса. Уроз очень хорошо слышал их. Один голос был Кутабая… Другой…
– Мокки! Мокки! – позвал Уроз, сам того не осознавая, громким и радостным голосом.
Дверь чуть не слетела с петель от толчка саиса. Одним прыжком он оказался перед Урозом.
– Живой! – крикнул он. – Живой! Слава Аллаху!
Они смотрели друг другу в глаза. Одна радость освещала оба лица.
– Родные братья не были бы так счастливы встретить друг друга, – услышали они низкий голос.
Уроз и Мокки увидели Кутабая, улыбавшегося им с порога галереи.
– Поистине, – повторил он, – поистине: два брата, один для другого – все на свете.
Уроз и Мокки снова переглянулись. Но на этот раз без того выражения, что было вначале. Теперь оба вспомнили, почему так боялись потерять друг друга.
– Как ты меня нашел? – спросил Уроз.
– А к Банди-Амиру только одна тропа и ведет, – ответил Мокки. – К тому же, я видел на песке следы Джехола. Но ты уехал раньше, и конь шел быстрее. Нам пришлось переночевать в пути.
– Хочу пить и есть, – произнес Уроз.
– Чай, наверное, уже готов, Зирех там хлопочет, – сообщил Мокки. – Она приготовит тебе и лепешки, и плов.
Мокки уже был возле двери, когда Кутабай склонился над Урозом, чтобы прислонить его спиной к стене.
– Э, нет, только не ты, с твоими медвежьими лапами, – грубо крикнул саис.
Он вернулся к чарпаю, приподнял Уроза, одновременно пощупав на груди у него спрятанные пачки афгани.
– Спасибо, – поблагодарил его Уроз.
Благодарность его была искренней: все возвращалось на круги своя.
– Ты и вправду хороший саис! – улыбнулся Кутабай и кивнул головой. – Я бы тоже не допустил, чтобы посторонний ухаживал за моим отцом, когда он был болен.
И вздохнул. Его широкая грудь резонировала как гонг.
– После его смерти мать вернулась в их кишлак, а я занял здесь его место сторожа.
Мокки принес поднос с обычной пищей.
– Ты никогда еще не пил такого вкусного чая! – крикнул он Урозу.
– Попробуй его, – ответил тот.
Уроз еще помнил травы Зирех. И когда принесли плов, он тоже пригласил обоих мужчин разделить с ним трапезу. Пока они ели руками рис, пропитанный бараньим жиром, Уроз спросил у Кутабая, знает ли он дорогу в северные степи.
– Путники, пересекшие горы, – а таких по пальцам пересчитать можно – говорили, что есть ущелье, очень опасное, – ответил сторож мечети. – Лошадь там не пройдет.
– Моя пройдет, – отвечал Уроз.
– Я покажу тебе дорогу, – пообещал Кутабай.
Он старательно облизал свою испачканную жиром ладонь и добавил:
– Сегодня уже поздно. Вы не успеете выйти, как наступит темнота, а с ней и смерть. Так что решай: или разобьешь вечером стоянку перед ущельем, или переночуешь здесь, а выйдешь завтра на заре.
Уроз был еще очень слаб, да и Джехолу надо было как следует отдохнуть.
– Я выбираю твое гостеприимство, о щедрый сторож.
Блестящие черные глаза Кутабая сверкнули от внутреннего огня. Голос его зазвучал еще громче и ниже обычного.
– Для меня это большой праздник, – признался он. – Одиночество тяжко для сердца, даже в таком святом месте.