чайханы в чайхану, песня обежит все степи. Вот она, слава, к которой он так стремился… Слава, переживающая прах… Урозу показалось, что эта богатая юрта превратилась в могилу, в склеп, возведенный над его останками.
Старик не успел продолжить свои славословия. Уроз услышал топот нескольких коней. Затем в юрту вошел Рахим, сообщивший, что Турсун приглашает его под деревья, на берег ручья.
– Приведи лошадь, которая меня ждет, – сказал Уроз.
Как только Рахим вышел, он встал, добрался, подпрыгивая на одной ноге, до выхода, вскочил в седло и поехал за слугой до замшелой беседки с крышей из переплетенных ветвей и листьев и с ручьем, протекающим как раз посреди ее. Два саиса покрыли землю яркими коврами, разожгли самовар и доставали из мешков посуду и пищу.
Уроз подождал, когда закончатся приготовления, спешился и сел напротив отца. Они обменялись приветствиями, которые полагались. Саисы отвели лошадей. Турсун спросил у Уроза:
– Получил костыли?
– Получил, – отозвался Уроз.
– Примерил? – задал новый вопрос Турсун.
– Примерил, – ответил Уроз.
– Подходят? – продолжал расспрашивать Турсун.
– Прекрасно, – заверил его Уроз.
– Почему же ты приехал без них? – посмотрел на него Турсун.
– Потому что, – не захотел объяснять Уроз.
Такой ответ сына – оскорбление для отца, тем более для Турсуна. Но Турсун не показал виду. Направляя Урозу эти инструменты инвалида, он знал, что сын будет взбешен. Но он знал также и то, что Уроз должен как можно скорее привыкнуть к своему новому положению.
«Если мальчика, которого сбросил конь, не заставить тут же снова сесть на него, то он всегда будет бояться ездить верхом», – подумал Турсун. И спокойно отметил:
– Не знал, что у моего сына уважение и вежливость умещались только в одной ноге.
Уроз промолчал, Турсун запустил руку в котел, полный плова шафранно-сизого цвета, лоснящегося от жира, обжигающего рот острыми специями, сдобренного кусками баранины, съел все, что зачерпнул, облизал пальцы и ладонь, а затем спросил:
– Ты не узнал эти костыли? Это мои.
Уроз собирался тоже опустить руку в плов. Рука его повисла в воздухе.
– Что? – не смог скрыть своего удивления он. – Это те…
– Те, что служили мне, когда я разбил правое колено и сломал левое бедро, – подтвердил Турсун.
Уроз вытащил из котла горсть шафранного риса. Вкуса его он не почувствовал. Он вспомнил, как тридцать лет назад Турсун, тогда в зените славы, прыгал на этих подпорках по дворам и конюшням, по базару Даулатабада.
– Это же было только на какое-то время, – сказал Уроз.
– Тогда я не был в этом уверен, – не согласился Турсун.
Он вынул из плова баранью кость и разгрыз ее своими желтыми зубами. Потом спросил:
– И что же, по-твоему, мой авторитет тогда упал из-за этого?
– Воистину, не упал, даже наоборот, – произнес сын неожиданно для себя.
Он вспоминал лица людей, как в имении, так и в селе, проявлявших к Турсуну на костылях и уважение, и дружеское расположение еще больше, чем прежде. Он сказал:
– В таком возрасте легче смириться.
Турсун медленно расправил плечи и, устремив на Уроза тяжелый взгляд желтых глаз, ответил:
– В то время мне было меньше лет, чем тебе сейчас. Посчитай.
Уроз посчитал. И не поверил цифрам. Еще раз посчитал. Пришлось согласиться. Тот старик, каким ему казался тогда Турсун, был на самом деле моложе, чем он, Уроз, сегодня.
Чтобы избежать взгляда желтых глаз, Уроз принялся жадно есть. Но остановился, уловив в голосе Турсуна какую-то особую интонацию.
– Я хорошо помню, Уроз, то время, – сказал Турсун. – Тогда я еще не был Главным Конюшим.
Он опустил голову, прикрыл немного веки и попросил Рахима налить чаю.
– И мне тоже, – попросил Уроз.
А Турсун продолжал:
– И вот уже двадцать лет, как я исполняю эту должность… Воистину, слишком долго. Но не вижу никого, кто бы мог ее исполнять… кроме тебя.
Чашка в руках Уроза звякнула о блюдце. Он поставил ее рядом с собой. Этот жест дал ему время сдержаться и ответить, не показывая своего отвращения к такой отставке, которую предлагал ему Турсун.
– Спасибо большое, но такая честь превышает мои возможности, – ответил он.
– Подумай до завтрашнего дня, потому что завтра возвращается Осман-бей, – настаивал Турсун.
И перешел к последнему и самому трудному вопросу, над которым он хотел предложить сыну подумать.
– Возвращается вместе с Салехом, – сообщил он.
– С Салехом… – повторил Уроз, и губы его побледнели.
– Чтобы отметить его победу, – продолжал Турсун, – через неделю будет устроен большой праздник. Салех будет сидеть за праздничным столом по правую руку от хозяина. Я был бы горд, если бы по правую руку от меня сидел ты.
– С костылями? – усмехнулся Уроз.
Он отчаянно надеялся, что ответ Турсуна будет гневным. А он оказался искренним и простым.
– Это было бы еще лучше, – кивнул головой Турсун.
Уроз почувствовал себя пойманным в ловушку, связанным по рукам и по ногам. Судьба тут не оставила ему никакого выхода, никакого шанса. Участвовать в триумфе Салеха? Нестерпимое унижение. Не явиться? Недостойный и трусливый выход. Какое решение ни выбери, все позор. Отвращение к самому себе до конца жизни.
Как, каким способом спастись от людей на этот раз, от людей с их правами, от природы с ее законами, каким поступком, в общем мнении безумным, противопоставить себя им, бросить вызов и затем распоряжаться ими, управлять их судьбами? Кем или чем воспользоваться? Когда он бежал из больницы, у него были Мокки и Джехол… Саис для него умер. А конь?
Уроз вонзил ногти в ковер, на котором сидел, и сказал:
– Я отвечу завтра. А сегодня я хочу воспользоваться Джехолом.
Как никогда внимательные и проницательные глаза Турсуна в упор разглядывали застывшее лицо сына. Ничего он не прочел на его лице. И не стал возражать:
– Почему бы и нет? Уход за ним был подобающий. А Мокки еще даже ни разу не появился в конюшне.
Аккуль, старший саис, счел своим долгом лично привести Джехола. Когда конь появился в конце аллеи, Турсуну показалось, что тенистая беседка вдруг озарилась особым светом. Тепло расплылось по всему его телу, радостнее потекла в жилах кровь. И какое-то внутреннее солнце загорелось в его желтых глазах.
В Джехоле не было сейчас ни грамма лишнего жира, лишнего веса, и он предстал в своей самой изящной форме, в самой своей абсолютной сути. Уход искусных саисов сделал шерсть коня блестящей и переливающейся, как шелк. От великолепной игры мускулов по коже пробегали муаровые волны. А грива, вычищенная, причесанная, приглаженная, выхоленная лучшими специалистами края, развевалась, украшая высокую дугу картинной шеи, гордо несущей длинную, тонкую голову с горящими гранатовым блеском огромными глазами.
Воистину, никогда еще Джехол не был так прекрасен.
И он знал это.
И чтобы показать всю свою красу и мощь, он подчеркнуто возмущался, что его удерживают на пороге беседки. Он бил копытом, слегка подымался на дыбы, показывал сильные красивые ноги, плотные бока, широкую грудь. И тряс гривой. А в больших глазах сверкали и смеялись пурпурные искры.
– Подведи его поближе, – приказал Турсун старшему саису.
А тот, приподняв переднюю ногу Джехола, воскликнул:
– Воистину, он достоин того, чтобы шагать по самым богатым коврам. У него ноги чище наших.
– Воистину, воистину, – произнес тихо Турсун.
Оба старика переглянулись понимающим горделивым взором: даже створки раковин, омываемых веками в текучих водах, не могли быть более чистыми, чем копыта Джехола.
Конь с удовольствием поставил обе ноги на высокий ворс мягкого ковра. Танцующим шагом прошелся, изящно сгибая и разгибая длинную шею, как это делают лебеди.
– Смотри, Уроз, смотри, как он идет к тебе, – крикнул старший саис.
– Я велел привести его не ради красования, – не захотел разделить их чувства Уроз.
Его сухой и резкий тон ранил Турсуна.
– Видимо, он недостаточно красив для тебя, – вопросительно посмотрел он на сына.
Уроз ответил:
– Когда тебе нужны были костыли, ты требовал от них, чтобы они были красивы?
Старший саис не успел шевельнуться, как Уроз, встав на здоровую ногу, оперся о луку, подпрыгнул и оказался в седле. И ускакал, скользя среди деревьев, стройный, сильный, гордый.
Старики снова понимающе переглянулись. Никогда еще не видели они такого тесного слияния всадника и коня.
Коленями и поводьями Уроз приказал Джехолу кончать красоваться. Конь нехотя повиновался. Шаг его стал твердым и норовистым.
«Давай, давай, – сказал ему про себя Уроз. – Я тебе не старик какой-то, чтобы умиляться, глядя на твои ужимки».
Странный недуг вдруг охватил его. У отца всегда был Джехол, не один, так другой. И лошадь всегда была у него на первом месте.
Когда в детстве Уроз заболевал, Турсун с отвращением оставлял его на попечение женщин. Но если заболевал жеребенок, он не отходил от него, спал рядом с ним. Вдруг Урозу вспомнилась одна сцена: конюшня, полутьма… И там Турсун, никогда не обнимавший его, своего сына, нес, прижав к груди, как живую игрушку, крошечного жеребенка, голенького и еще влажного, гладил его и баюкал.
«Новорожденный Джехол», – вспоминал Уроз. И хотя прошло столько лет, ощущение одиночества снова всколыхнулось в нем с новой силой. И как обычно, он обратил это ощущение в гордыню. «Не в тот ли день, – подумал он, – у меня пропало чувство привязанности к лошадям? Что в беде, что в радости, только я имею власть над ними. С лошадьми все обстоит еще проще, чем с людьми».
Лошадь? Ее подбираешь ради себя, а не ради нее. И если она становится слабее, то берешь себе другую.
– Джехол или не Джехол, – произнес внезапно вслух Уроз. – Ты здесь для моего седла, для моей нагайки, для моей воли. Что же касается остального…