Я хочу сказать им, что это вопрос окна. Вопрос смены-окна-из-за-которого-я-теряю-свой-прекрасный-сад. Вопрос забывания и вопрос вспоминания. Не говоря уже о том, что это вопрос продажи-комнат-другим-людям-которые-могут-позволить-себе-платить-больше.
И все же я не говорю им об этом, поскольку знаю, что если скажу что-нибудь не то, то Сердитая Медсестра подтолкнет инвалидное кресло вперед, и я в момент выскользну из открытого окна и окажусь на парковке. Лежа там на спине с разбитой головой и глядя в небо. Прямо как моя приятельница. В ночной рубашке или без нее, с незабудками на шее или без них.
Вообще-то без. Потому что я, как всегда, подобающе одета. Когда они меня убьют, когда выбросят из окна и я буду лежать на спине на парковке с разбитой головой и смотреть в небо, на мне будет красивый брючный костюм. Урючный костюм. Брюквенный костюм, как выразился бы дядечка постарше. Мне нравится выглядеть на все сто.
Менеджер по Исходу тоже выглядит на все сто, надо отдать ему должное. Он прилагает усилия. Если он убьет меня, то, по крайней мере, мы оба будем выглядеть соответственно.
Вообще-то вид у него довольно привлекательный. И я не думаю, что дело в одних только новых лекарствах. Хотя, конечно, не могу быть в этом окончательно уверена.
Помимо дорогих золотых часов, на нем новая блестящая кожаная куртка. И брюки, естественно. Не кожаные, но брюки. Он не стал бы убивать меня без штанов. Не стал бы убивать меня, не надев штанов. Это было бы непрофессионально. Это были бы не Передовые Методы. Это не соответствовало бы Высоким Критериям.
Сейчас он одевается по-другому. Совсем не как врач, или кто он там такой на самом деле. Одежда на нем явно дорогая. Как и его новые подручные золотые часы, как и его новый золотой автомобиль. Под своей новой кожаной курткой он носит желтую – или, наверное, золотую – как ее там. С таким высоким воротником… Водолазку. Хотя на водолаза он совсем не похож.
Высокий воротник этой водолазки полностью скрывает его шею. У него там тоже эти мерзкие складки?
Да что же это у них у всех с шеями?
– Роза, – говорит он так, как это делают люди, когда хотят, чтобы я что-то усвоила, – вы должны наконец усвоить…
И опять говорит об Обеспечении Безопасности Жизнедеятельности и Передовых Методах. Затем о Личностно-Ориентированном подходе и Переоценке Параметров Исхода, с прицелом на будущее. А еще о Создании Целостной Терапевтической Среды и Проблемах Бихевиористического Характера, не говоря уже о достижении должного баланса между личностно-ориентированными потребностями и более широкими управленческими приоритетами посредством постоянной оценки и пересмотра гекзаметров гибкого реагирования и направленности ключевых проблем безопасности путем постоянной корректировки режимов индивидуальной мобильности и совершенствования административных и финансовых механизмов.
– Для нас важно, чтобы вы это поняли, Роза, – говорит он, как будто я милая, безмозглая старушенция, а не просто невыносимая и невозможная особа. – Или же мы можем просто подтолкнуть это кресло-каталку вперед и посмотреть, как вы выскальзываете прямо из этого окна и лежите мертвой на парковке в своем брючном костюме.
Или же это из-за лекарств.
– А что там с моим аккаунтом? – спрашиваю я.
Сердитая Медсестра позади меня улыбается и еще крепче сжимает спинку моего инвалидного кресла.
Менеджер по Исходу передо мной тоже улыбается. Его улыбка не настолько ужасна, как у Сердитой Медсестры, но все равно не сулит ничего хорошего.
– Роза, – говорит он. – Вам не нужно самой беспокоиться на этот счет, Роза.
Роза, Роза, Роза… То, как они произносят мое имя…
Это заставляет меня вспомнить моего безголового первого мужа. Всякий раз, когда он произносил мое имя, шея у него вытягивалась, и он смотрел на меня сверху вниз с высоты своего могучего роста.
– Роза! – говорил он.
Или:
– Роза?
Или:
– Да ну, Роза?
Или:
– Ну да, Роза!
А было ли такое?
Я помню, что он называл меня по имени. Я даже помню, как он расставлял знаки препирательства… препинания в обращенных ко мне фразах. Словно гвозди вколачивал. Иногда даже озвучивал их. «Только так – и точка». Я просто не уверена, что помню обращение «Роза».
Он использовал какое-то другое имя?
Пофиг, как сказала бы Фелисити. Или Частити.
Каким бы именем он меня ни называл, когда бы я его ни слышала, это всегда означало одно и то же.
Это означало неодобрение. Неприятие. Недоумение. Непонимание. Недоверие. Нежелание слышать любые мои слова.
А потом его голова, отделенная от шеи, исчезла навсегда. Как будто я сама это устроила.
Интересно, смогу ли я заставить Менеджера по Исходу исчезнуть? Во всяком случае, его голову. Если б он был фотографией, я бы непременно отрезала ему голову, прямо над этим его золотым водолазным костюмом. И, конечно, сделала бы это Всеобъемлюще. Личностно-Ориентированно. На основании самых Передовых Методов, с прицелом на будущее.
Это заставляет меня вспомнить, как я зашла в свою комнату – ту, что без лоскутка шелка на дверной ручке и без автомобильной парковки в окне, где на моей кровати лежал тот субъект в пижаме и с открытым ртом.
Помню, как столкнула его с кровати. Что было нелегко. Помню, как пыталась протащить его по полу к окну. Это оказалось еще нелегче. То есть еще труднее. Помню, что в итоге решила не выталкивать его из окна. Не помню почему. Ах да – потому что не хотела, чтобы он лежал в моем саду со сломанной шеей. Все, что мне нужно в этом саду, – это дядечка постарше, цветы, птицы и любовь. Мерзкие субъекты со сломанными складчатыми шеями мне там совсем ни к чему.
Так что, если я только ничего не путаю, тогда я попыталась затащить этого мерзкого типа в ванную комнату, с мыслью посадить его в ванну.
Но в итоге сдалась – это оказалось слишком трудно. Хотя попытаться стоило. Было забавно представить, как моя дочь приходит поливать мои цветы в горшках и находит его в ванне. Она могла бы подумать, что он – это Господь Бог. Поскольку Господь Бог вроде как всякий раз находится где-то рядом с ней, когда она опускается на колени, прижимается лбом к краю ванны, вздыхает и что-то тихонько шепчет про себя – а может, и не про себя, а про кого-то другого.
Как бы она поступила, если б обнаружила в моей ванне Господа Бога? Стала бы щекотать ему пальчики на ногах?
Потому что, думая обо всем этом, я еще и вспоминаю фотографию своего безголового первого мужа, щекочущего пальчики на ногах моей дочери и моего сына. Как будто он Господь Бог и обладает божественным правом щекотать пальчики на ногах моих детей.
Вспоминая все это, я забываю о других вещах. Например, о том, что только что сказала Менеджеру по Исходу, который стоит передо мной в своем золотом водолазном костюме, в то время как Сердитая Медсестра за моей спиной улыбается и готовится вытолкнуть меня из окна.
А потом вспоминаю – или все это из-за лекарств.
– Нам нужно поговорить про мой аккаунт, – говорю я.
– Роза… – начинает Менеджер по Исходу.
– Что-то не так с моим аккаунтом, – говорю я.
За водолазным воротником Менеджера по Исходу вроде как что-то происходит.
– Что-то странное, – говорю я. – Что-то нелетальное… То есть нелегальное.
А позади меня вроде как что-то происходит с Сердитой Медсестрой. Чувствую, что она улыбается, но как-то по-другому.
– Я все про это знаю, – говорю я.
Мы с сыном собираемся поговорить про мой аккаунт.
Об этом черным по белому написано в большом ежедневнике.
«Я знаю, что происходит с моим аккаунтом. Я все про это знаю».
Так написано в ежедневнике. Это неправда, но, по крайней мере, так там написано.
Я знаю, потому что сама это и написала – на странице, которая озаглавлена «завтра».
Это эксперимент.
Я жду, когда придет мой сын, и смотрю на то, что написано в ежедневнике. И пока жду, провожу еще один эксперимент. Устраиваю еще один эксперимент. Как устроитель. Предпринимаю еще один эксперимент. Как предприниматель. Во всяком случае, это эксперимент.
Я сижу в инвалидном кресле возле окна, держа фотографию дядечки постарше у себя на коленях. То есть держу у себя на коленях фотографию дядечки постарше. Смотрю на нее. Смотрю в окно. Опять смотрю на фотографию. Потом опять в окно. Ничего не получается. Там все та же парковка. Никакого сада. Прямые линии. Стрелки. Туда, сюда… Маленькие квадратики, похожие на тесные коробки. Нет, не квадратики. Прямоугольники. Прямые углы. Прямые линии. Клиническая прямота… Прямая кишка… Эта парковка чем-то напоминает тщательно вытертую попу.
А вот и мой сын – заезжает на нее, следуя стрелкам, паркуется внутри этих прямых линий. Он хороший сын. Наверное, он здесь для того, чтобы свозить меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. Поскольку в ежедневник еще не смотрел и не знает, что мы собираемся поговорить про мой аккаунт.
И… о боже! А вот и Менеджер по Исходу выбегает на парковку, чтобы перехватить моего сына, прежде чем тот успеет вылезти из машины. Как будто ждал в своем кабинете возле больших раздвижных дверей, и как только увидел, что мой сын заезжает на парковку, так сразу же вскочил в своей кожаной куртке и золотом водолазном костюме и набрал секретный код на маленькой штуковине вроде доски для игры в скрэббл – если только ему вообще это нужно, поскольку большие двери открываются сами собой, просто потому, что он от них этого хочет.
Во всяком случае, вдруг он оказывается рядом с машиной моего сына и уже о чем-то заговаривает с ним через водительское окошко, прежде чем мой сын успевает выйти, и вид у него далеко не радостный. Я, конечно, не слышу, что Менеджер по Исходу говорит моему сыну, но он явно не отпускает свои обычные шуточки. Стоит об этом подумать – а как раз этим я сейчас и занята, – то отныне он вообще не отпускает никаких шуточек. Шуточки были так себе, но тем не менее. Несмотря на все его золотые часы, золотые машины и водолазные костюмы из чистого золота, Менеджер по Исходу явно не лучится счастьем.