Я наблюдаю за ним – из своего окна, как он, такой весь несчастный, просовывает голову в окно машины моего сына, как размахивает руками в своей кожаной куртке, так что солнце играет на его подручных часах и золотом водолазном костюме, и когда моему сыну наконец удается выйти из машины, он очень несчастен – это я уже про сына. Мне это, конечно, не нравится. Я не хочу, чтобы мой хороший сын был несчастным сыном.
Но, по крайней мере, что-то происходит. И это классно. «Классно ведь, бабуля?» – как иногда спрашивают Фелисити и Чарити. Исторически… риторически. Да, что-то сдвинулось с места, это верно. И, наверное, даже меняется. А перемены – это хорошо, судя по всему. Хотя, похоже, только не сейчас, на этой парковке.
Когда моему сыну наконец удается выбраться из машины и подойти к раздвижным дверям, Менеджер по Исходу все не прекращает ему что-то говорить. Мой сын опустил голову, как будто ищет на этой парковке цветы – цветы, которых там нет. И кивает головой, как будто знает, что на этой парковке нет цветов, и соглашается с тем, что на такой парковке и быть не может никаких цветов. А Менеджер по Исходу так все и продолжает ему что-то втолковывать.
Я отхожу от окна к большому ежедневнику, в котором написано, что мой сын придет поговорить со мной про мой аккаунт.
Но тут входит Сердитая Медсестра со своей планшеткой, накачивает мне кровь и стучит по коленке своим крошечным молоточком. Наверное, планирует убить меня, пока сюда не пришел мой сын. Конечно, не этим крошечным молоточком, хотя если кто-то и способен убить кого-то таким молоточком, так это Сердитая Медсестра.
Она что-то записывает в свою планшетку.
– Мой сын скоро придет поговорить со мной про мой аккаунт, – говорю я ей на случай, если она и вправду собирается меня убить. Ей даже молоточек не нужен. Она может убить меня просто своей планшеткой.
Сердитая Медсестра смотрит на меня.
– Он уже идет сюда, – говорю я ей, чтобы потянуть время. – Будет здесь с минуты на минуту.
– Вам не следует забывать, – говорит она.
Я хочу, чтобы люди наконец определились. Так следует или не следует?
– Вам необходимо помнить, – говорит она.
– Это написано прямо здесь, в ежедневнике, – говорю я ей.
– Вам необходимо помнить, – говорит она. – Что мы здесь, чтобы помогать вам.
После чего улыбается, и я понимаю, что действительно в опасности.
Прежде чем Сердитая Медсестра успевает опять улыбнуться, появляется мой сын. У него такой вид, словно по нему долго стучали крошечными молоточками.
– А вот и он, – говорю я. Она, конечно, не сможет убить нас обоих.
– Мам, – говорит он и обводит взглядом комнату.
– Сынок, – говорю я и делаю вид, будто читаю, что написано в большом ежедневнике. – Я полагаю, ты пришел поговорить про мой аккаунт.
Как только Сердитая Медсестра уходит, мы и вправду говорим про мой аккаунт, но сначала я спрашиваю, легко ли он нашел мою комнату.
– Хотя, конечно, ты должен был сразу узнать ее по лоскутку шелка на дверной ручке, – говорю я, и вид у него такой, словно я только что ударила его еще одним крошечным молоточком.
– Мам, – спрашивает он, – тебя беспокоит что-то, связанное с твоим аккаунтом?
– Беспокоит? – говорю я. – Что-то?
У меня в окне парковка! С какой это стати мне облегчать ему задачу?
Он, как и обычно в таких случаях, обводит взглядом комнату, и я испытываю к нему некоторую жалость. Он хороший сын и всегда тщательно вытирает попу.
– Я внимательно изучила свой аккаунт, – вру я, чтобы начать разговор.
– Ты ведь доверяешь мне – правда, мам? – говорит он.
– Ты хороший сын, – говорю я, никак не упоминая про его попу. – Я понимаю, что происходит, – говорю я, и это такая вопиющая ложь, что чуть не смеюсь.
Однако желаемый эффект достигнут. Мой сын начинает рассказывать про мой аккаунт. Он говорит, опустив голову, не глядя ни на меня, ни даже на комнату, хотя иногда все-таки смотрит в окно – как будто пытается найти цветы на парковке, кивает сам себе, словно все еще слушает то, что говорит ему безрадостный Менеджер по Исходу, и все еще ощущает на себе удары всех этих молоточков.
Мой сын говорит о переменах и доверии. Говорит о незначительных корректировках, которые пришлось внести, и напоминает мне, что обладает Властью Вечности.
– Мам, у меня возникли определенные проблемы с денежными потоками.
– Проблемы с денежными потоками?
– Временные затыки на инвестиционном рынке…
Почему бы мне его не пожалеть? Кому хочется, чтобы у его собственного сына были проблемы с потоками и затыками?
– У меня тоже бывают временные затыки, – говорю я ему, пытаясь помочь. – Я думаю, это всё фрикадельки. Или рыбные палочки.
– Ты же мне доверяешь, мам? – говорит он. – Правда, мам?
Мой сын говорит о необходимости проявлять гибкость, о моем собственном благе и опять о Власти Вечности, а также о том, как он тесно сотрудничает с Менеджментом по Исходу, дабы на счету всегда имелись денежные средства, отвечающие необходимым корректировкам моего Плана Исхода. Слушать его – все равно что слышать стук сотен крошечных молоточков.
Мой сын – хороший сын, и он лжет мне насчет денег.
Но дело в том, что на самом-то деле деньги меня не особо волнуют. На что мне их тратить? На бинго? На фрикадельки?
Что меня волнует, так это моя комната. Ну, не собственно комната. Комната – это просто комната. А мое окно. Вот что меня волнует. А еще то, что находится в этом моем окне, – парковка или сад. И если там сад, то есть ли в нем цветы и птицы, дядечка постарше и… и все остальное.
– Некоторые вещи никогда не изменятся, – говорит мой сын. Полагаю, он имеет в виду Власть Вечности.
– Некоторые вещи и вправду никогда не меняются, – соглашаюсь я. – Например, фрикадельки. А некоторые, похоже, меняются очень быстро.
Он смотрит в окно. А потом говорит со мной о моих потребностях. О том, как мне нужно сотрудничать с Менеджментом по Исходу, как нужно соответствовать меняющимся требованиям моего Плана Исхода и как не нужно оспаривать каждое незначительное изменение, встречая его в штыки.
Шея у моего сына совершенно нормальная, но прямо сейчас мне кажется, будто я слышу его отца, моего безголового мужа. И жалею, что не слышу сейчас славного парнишку, который моет полы. Или даже малого, который здесь не живет. Или, естественно, того дядечку постарше в саду.
Я хочу поговорить со своим сыном про мою приятельницу, которая в итоге оказалась на парковке, лежа там на спине и глядя в небо. И про того субъекта на кровати моей приятельницы, который сейчас лежит на моей кровати, и о мерзких складках у него на шее, и о том, что я знаю: он сейчас там только потому, что может себе это позволить.
Но решаю не говорить об этом со своим сыном. Мой сын – хороший сын, и в данный момент он достаточно занят тем, что врет мне насчет денег.
– Мама, – говорит он, – ты ведь знаешь свой пароль…
– Пароль? – переспрашиваю я. – Ну конечно же, я знаю свой пароль. Все знают мой пароль.
– Нет, мам. Только ты знаешь свой пароль. Ну и я, конечно же, потому что я обладаю Властью Вечности. Но ты можешь заглянуть в свой аккаунт, когда только пожелаешь. Ты ведь это знаешь?
– Конечно, и я буду знать, что это мой аккаунт, потому что к нему будет привязан лоскуток шелка.
Интересно, как, по его мнению, я могу заглянуть в свой аккаунт, даже если б и знала свой пароль? У меня рядом с кроватью стоит телефон, но я почти уверена, что он не умный… Не смарт. И большие пальцы у меня уж точно не такие, как у Фелисити или Чарити.
Мой сын явно читает мои мысли.
– Ты ведь пользуешься компьютерами внизу, мам?
– Ну конечно же, пользуюсь! – отвечаю я.
Он имеет в виду интернет-салон. В интернет-салоне есть два компьютера, один из которых сломан. Я знаю, что такое компьютер – естественно, знаю, просто я не совсем этот, как его… эксперт по компьютерам. Я даже сидела за этими компьютерами. Я предпочитаю тот, который сломан. А на том, который не сломан, на той его части, которая телевизор, – какая-то гора. Величественная, покрытая снегом гора, какую можно увидеть в приемной у стоматолога. Можно сколь угодно долго сидеть перед этой горой, и она никогда не изменится. А прямо под ней эти, как их там, которые как у пианино… Клавиши. Кнопки. Но не такие же, как в фильте, я это прекрасно понимаю. Это больше похоже на пишущую машинку, только современную. Я выяснила, что если нажать на любую из этих кнопок, то заснеженная гора исчезнет, что уже явно достижение. Но вместо нее появляется окошко, похожее на крошечный почтовый ящик, с вопросом внутри, который моргает… подмигивает тебе. Я не знаю ответа на этот вопрос.
Единственное, что еще есть в интернет-салоне, – это набор старых, как их там, сваленных в углу. Циклопов… энциклопедий. Они не задают вам никаких вопросов, а, наоборот, содержат всякую полезную и зачастую довольно увлекательную информацию об Адирондаках, Ксерксах и Сумчатых. Но только не о моем аккаунте.
– В любом случае, тебе не о чем беспокоиться, мам, – говорит мне мой сын. – Вряд ли тебе есть смысл вникать в каждую мелочь.
– Да, – соглашаюсь я. – В мелочь не надо.
– Кое-что там довольно сложно для понимания, мам.
– Ну конечно же, сынок.
Он хороший сын, но когда говорит так про каждую мелочь, то опять напоминает мне своего отца, моего безголового мужа. «Не забивай себе голову. Некоторые вещи слишком сложны для понимания. Просто полюбуйся на мой воротничок, галстук и на мою могучую шею, вздымающуюся ввысь как гора!»
Тут я вспоминаю про людей, совсем не похожих на моего первого мужа. Например, про славного парнишку, который моет полы. Например, про малого, который здесь не живет. Например, про дядечку постарше в саду, с его чудесными пятнышками. Про людей, которые пытаются дать мне знать о чем-то, а не говорят, что мне не нужно этого знать.
И теперь я чувствую страх. Я боюсь, что что-то случилось со славным парнишкой, который моет полы. Боюсь, что малого, который здесь не живет, здесь больше нет, а если он по-прежнему здесь, то это уже не тот малый, который здесь не живет. Боюсь, что мой сын и Менеджер по Исходу намертво сцеплены друг с другом – привязаны друг к другу ложью, угрозами и золотыми водолазными костюмами. Боюсь, что тип с мерзкими складками на шее лежит на моей кровати только потому, что может позволить себе платить больше, чем я, и что я навсегда лишилась своего окна и теперь больше никогда уже не увижу тот сад. Боюсь, что Сердитая Медсестра убьет меня, и я буду лежать мертвая на парковке, как моя приятельница, которая жульничала в скрэббл. Боюсь, что я должна что-то вспомнить, но только не помню, что именно, а славный парнишка сказал мне, что я должна забыть. Так вспомнить или забыть? Забыть или вспомнить?